Часы показывали четверть восьмого пополудни. Клим облачился в чёрный сюртук, серый шёлковый жилет и белоснежную сорочку с высоким накрахмаленным воротником, поверх которого повязал тёмно-синий муаровый галстук. Он спустился вниз и передал портье запечатанный конверт.

— Не сочтите за труд, любезный, отправьте как можно скорее.

— О да, синьор, не беспокойтесь.

Ардашев оставил на стойке две лиры, заслужив почтительный поклон.

Спустя несколько минут он нанял экипаж. Лошадка, не торопясь, покатила коляску вниз, к сердцу вечернего Неаполя. Они выехали на Виа Толедо как раз в час, когда дневная суматоха уже спала, а ночная жизнь ещё не началась.

Наступающий сумрак улицы, освещённой газовыми фонарями, нарушался светом электрических ламп, льющимся из витрин больших магазинов. Дорогие кондитерские манили прохожих ароматами кофе и сластей. По тротуарам неспешно прогуливалась богатая публика: дамы шуршали шёлковыми платьями, грациозно держась под руку с кавалерами.

Вскоре коляска свернула в знакомый переулок Семи Скорбей. Ардашев расплатился и, дождавшись, пока цокот копыт затихнет вдали, решительно потянул на себя дубовую дверь палаццо.

Теперь здесь уже ничто не напоминало о недавней скорби. Его встретил лакей, узнавший гостя. Он жестом попросил следовать за ним, и вскоре Клим оказался в просторной комнате. Окна были скрыты шторами. На белоснежной скатерти едва хватало места для множества изысканных блюд и двух высоких канделябров с шестью горящими свечами. Слуга беззвучно удалился, и Ардашев остался один.

Скрипнула дверь, и вошла Аурелия Монтесано. Шёлковое платье цвета тёмного изумруда облегало её фигуру, подчёркивая высокую грудь. Убранные кверху волосы открывали золотые серьги, украшенные бриллиантами, сиявшими даже в полумраке. Клим на миг невольно засмотрелся на неё, и в её глазах вспыхнул торжествующий огонёк.

— Месье Ардашефф, я рада, что вы пришли, — с улыбкой произнесла она. — Прошу вас к столу.

Клим молча шагнул к ней и отодвинул для неё стул с высокой резной спинкой. Она плавно опустилась, коснувшись его руки кончиками пальцев.

— Я отослала слуг, — произнесла она, когда Ардашев сел напротив. — Не желаю, чтобы нам кто-нибудь мешал. Сегодня вечером я хочу забыть обо всём.

— Мудрое решение, мадам.

Она изящным жестом указала на бутылку.

— Я надеюсь, вы оцените: «Мёрсо», прямиком из Бургундии.

— Выбор, достойный восхищения.

Клим наполнил её бокал, затем свой.

— Вы умеете говорить то, что хочет услышать женщина, — улыбнулась она, поднося бокал к губам. — Расскажите мне о Париже, месье Клеман. Я не была там целую вечность. Говорят, сейчас там всё дышит весельем и роскошью?

Разговор потёк легко и непринуждённо. Ардашев делился воспоминаниями о последних театральных премьерах, о вернисажах и скачках в Булонском лесу, рисуя картину беззаботной и блестящей жизни, благо во французской столице он был прошлым летом и многое ещё не успело забыться[41]. Аурелия слушала, не сводя с него глаз, и в их тёмной глубине он видел не столько интерес к берегам Сены, сколько растущее влечение к рассказчику.

— Как, должно быть, скучно вам здесь, в нашем захолустье, — вздохнула она, делая небольшой глоток вина. — Особенно после общения с такими людьми, как Марко…

— Синьор Ринальди показался мне весьма преданным вам человеком, — осторожно заметил Клим.

— Преданным? — она горько усмехнулась. — Он предан, как цепной пёс. И к тому же ревнив. Он следит за каждым моим шагом, за каждым взглядом. Иногда мне кажется, что его страсть — это не любовь, а желание владеть. Он способен на всё, что угодно, и даже на преступление.

— В самом деле? — Клим удивлённо повёл бровями. — Но какой тогда у него может быть мотив?

— Ревность.

— Но к кому?

— К моему покойному мужу, — пояснила она так спокойно, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся.

Клим молчал, потому что любые слова с его стороны сейчас были неуместны. Графиня, судя по всему, решила пойти на откровенность. «Пусть выговорится», — мысленно решил он, не прерывая собеседницу.

— Но разве можно винить меня? — продолжала она слегка дрожащим голосом. — Вы ведь не знали моего Винченцо. Он купил меня ради престижа, как покупают породистую лошадь, а потом запер в этом доме, упиваясь властью. Граф был сущим монстром. Хотите узнать, как умерла мать Доменико? — Клим успел только пожать плечами. — Скончалась от чахотки в сыром подвале, потому что Винченцо пожалел денег на её лечение. Такого скупердяя, как покойный супруг, надо было ещё поискать. А вы другой. В вас чувствуется сила и… нежность. Благовоспитанный парижанин всегда поймёт женщину лучше, чем богатый старик, живущий в прошлом, а не в настоящем. Но… простите мне эти откровения, месье…

— Клеман, — закончил он её фразу, чуть улыбнувшись. — Зовите меня по имени. В таких разговорах нет места для формальностей. Знаете, Аурелия, то, что вы пережили, — за гранью терпения. В то же время, вы были для графа предметом обожания: он понимал красоту — это несомненно. Он доверял вам?

— Лишь в некоторых вопросах. В особенности это касается людей. Он часто спрашивал у меня, что я думаю о том или ином человеке. И знаете, он всегда соглашался с моим мнением. Я могла безошибочно отличить подлеца от праведника. Именно поэтому то, что происходит сейчас, — вопиющая несправедливость.

— Что вы имеете в виду?

— Полиция арестовала русского купца, синьора Чаплыгина. Он был знаком с мужем не один год. Человек грубоватый, шумный, но и открытый. Такие люди неспособны на преступление. Убийца — другой. И я обязательно должна знать, кто он. Я боюсь, что этот мерзавец уже наметил следующую жертву. А вдруг это я? Мне страшно. — Она впилась глазами в Ардашева и спросила: — Клеман, вы мне поможете?

— Простите, но я не совсем понимаю, чем могу быть вам полезен. Я коллекционер, а не сыщик. К тому же — иностранец.

— Вы умны, наблюдательны и, в отличие от полиции, не берёте взяток. Я готова щедро заплатить за имя настоящего преступника.

Ардашев выдержал паузу, чтобы не выдать своей заинтересованности. Произошло то, чего он и не ожидал.

— Хорошо, мадам. Я попробую, но даже не знаю, что из всего этого получится.

— Я очень рада, что вы приняли моё предложение. Налейте мне ещё вина.

— С большим удовольствием.

— Прошу вас, угощайтесь. Я совсем заболтала вас и не даю попробовать ни одного блюда.

Клим окинул взглядом гастрономическое изобилие, царившее на столе: на него смотрели тончайшие розовые ломтики пармской ветчины с инжиром, маринованные в лимонном соке осьминоги и запечённые с розмарином неаполитанские перепела, источавшие дразнящий аромат.

— Будьте так любезны, Клеман, положите мне немного птицы, — попросила Аурелия, плавно указав тонким пальчиком на блюдо. — И обязательно добавьте немного брусничного соуса.

Ардашев с готовностью поднялся. Пользуясь столовыми приборами, он аккуратно переложил на её тарелку нежное филе перепела, полил его рубиновым соусом и вернулся на место. Она изящно отправила в рот маленький кусочек и с любопытством посмотрела на гостя, который как раз пробовал запечённую дораду.

— Как вам рыба под соусом из каперсов? — спросила она. — Повару удалось угодить вашему изысканному вкусу?

— Выше всяких похвал, мадам, — искренне ответил Клим, промокнув губы белоснежной салфеткой. — Нежнейшее филе, а лёгкая кислинка соуса делает вкус по-настоящему благородным.

Пламя свечей танцевало на гранях хрустальных бокалов с белым «Мёрсо», и во всей этой уединённой обстановке, под тихий, убаюкивающий перезвон серебра, рождалась иллюзия совершенной, чарующей идиллии, заставляя на время позабыть о тревогах, недомолвках и мрачных тайнах палаццо Монтесано. Сделав ещё один глоток золотистого вина, графиня мягко улыбнулась и нарушила приятное молчание:

— Скажите, месье Ардашефф, как вам Неаполь? Вы здесь впервые?

Клим отложил вилку и улыбнулся.

— Да, мадам. Признаться, я представлял его по картинам и книгам. Думал, что он почти как Ницца: солнце, лазурное море, вечный праздник. А нашёл крикливый, великолепный хаос.

Она рассмеялась.

— О, так и есть! В Неаполе сначала учатся кричать, а потом уже говорить, читать и писать. Это невероятно помогает в общении с торговцами и извозчиками. Попробуйте повысить на них голос — они сразу начнут вас уважать.

— Непременно воспользуюсь советом, — улыбнулся Клим. — Это многое объясняет. Особенно поведение одного господина у отеля, пытавшегося мне продать «настоящий» осколок амфоры из Помпея. Он уговаривал меня так настойчиво и громко, что я почти поверил, будто он жил в те времена.

— И вы не купили? — Аурелия картинно изумилась, приложив руку к груди.

— Нет.

— Клеман, вы ранили его в самое сердце! Он, вероятно, всю ночь вытачивал этот кусок керамики из обычного кувшина. Это же семейное дело, передающееся из поколения в поколение! Этим промыслом неаполитанцы беззастенчиво занимаются с тех самых пор, как впервые обнаружили Помпеи, — вот уже без малого полтора века!

Они оба рассмеялись.

— И что ещё, кроме предприимчивых торговцев, произвело на вас впечатление? — спросила графиня.

Клим на мгновение задумался, глядя куда-то в сторону.

— Прежде всего порт. Он огромен. И узкие улочки Испанского квартала, где над головой сушится бельё и пахнет морем. И, конечно, Везувий. Он здесь как постоянное напоминание о том, что вся эта суета, все эти крики и страсти могут закончиться в один миг, когда никто этого не ждёт.

Взгляд Аурелии наполнился печалью.

— Как и любая другая жизнь. Чаще всего для этого даже не нужен вулкан.

— Вы правы. К сожалению, это именно так.

Вдруг она посмотрела на него и произнесла почти шёпотом:

— Окна этой комнаты выходят на восток. Отсюда виден самый красивый рассвет в Неаполе. Не хотите ли вы встретить его со мной, Клеман?

Ардашев опешил, не зная, что сказать. Прошла секунда, другая. Пауза затянулась, и, наконец, он ответил:

— Благодарю вас, Аурелия, но боюсь, что завтрашний день потребует от меня раннего подъёма и ясного ума.

Она натянуто улыбнулась и протянула ему руку через стол. Он поднялся, подошёл и коснулся губами её прохладных пальцев.

В глазах графини больше не было ни кокетства, ни делового расчёта — только холодная ярость отвергнутой женщины. Её грудь высоко вздымалась, а на щеках горел яркий румянец едва сдерживаемого гнева. От этого возбуждения контесса казалась ещё прекрасней.

— Что ж, — процедила она. — Тогда, я надеюсь, вы будете навещать меня, чтобы докладывать о ходе вашего расследования.

— Непременно, мадам.

Клим поклонился и, поблагодарив за ужин, направился к выходу. Пока дверь не закрылась, он кожей чувствовал, как её испепеляющий взгляд прожигал ему затылок.

Уже сидя в экипаже, Ардашев облегчённо вздохнул.

«Вот это поворот! — мысленно проговорил он. — Я растерялся, как мальчишка, хотя этого следовало ожидать… Однако теперь я могу вести расследование почти официально. И это прекрасно!»