По известии, что Амфиарай окончил свои дни, все во дворце облеклись в траурные одежды, коням подрезали гривы, а королевское ложе наполнили пеплом. Алкмеон не мог забыть о приказании отца, но не знал, как его исполнить. Эрифила же тайком от всех у себя в покоях надевала ожерелье и гляделась в зеркало, не в силах дождаться времени, когда траур кончится. И вот однажды он застал свою мать за этим занятием, и ожерелье блеснуло в зеркале; в Алкмеоне сердце набухло от гнева, он сказал себе: «И вот из-за этого погиб мой отец, самый благородный человек из всех, что были на земле»; и, не помня себя, он достал меч и ударил Эрифилу со всего размаха, так что она даже не успела обернуться. Оставив ее, как она была, он вышел оттуда, пока в доме только начиналось смятение и крики, и, все еще разгоряченный, прошел по городу и вышел из его стен. Наконец он оказался в глубоком лесу, а солнце тем временем закатилось, и от холода он опамятовался, и его ярость теперь не казалась ему такой прекрасной. Подумав, он решил, что ему не следует задерживаться в окрестностях Амикл, где его могут настигнуть, но покамест уйти подальше, а там поглядеть, что будет. Но поскольку он был со всех сторон обступлен высокими деревьями, то решил остаться в этой чащобе до утра и расположился под большим дубом. И вот когда он сидел там, раздумывая о своих делах, ему повиделось, что дуб светится, словно гниющее дерево, а приглядевшись внимательней, он увидел, как выходит к нему призрак его матери, в самом жалостном виде, какой можно было представить. Когда же он несомнительно узнал ее, то упал на колени от ужаса. И меж тем как он глядел на нее и видел на ней ожерелье, слитое из желтой желчи с комками запекшейся крови, Эрифила опрокинулась на него с самыми горькими и свирепыми попреками, обвиняя в том, что жесточайшим и предательским образом он прервал жизнь той, кому обязан своей собственной, не дав ей возможности покаяться, так что сейчас, когда ее телу выказывают подобающие почести во дворце, сама она ввергнута в такие места, о которых язык отнимается говорить. Но ежели он думает, что своей расторопностью избежал наказания, покинув Амиклы, то пусть знает, что лучше бы ему претерпеть кару в ту минуту, как он осквернил свой дом матереубийством, потому что с этого дня он ничего, кроме ужаса, знать не будет. Промолвив все это, она отвернулась и с воем пропала, а он без памяти повалился на траву и пролежал до того часа, когда солнце уже было высоко. Очнувшись, он огласил дебри стонами, оплакивая свое преступление и называя себя худшим из людей, а потом поднялся и пошел по лесу. Так скитался он очень долго, питаясь кореньями и сырым мясом, когда ему удавалось поймать зверя или птицу. Он зарос волосами, одежда на нем обветшала и истлела, а солнце вычернило ему лицо, прежде красивое; и коротко сказать ― мало он был похож на человека и совсем не напоминал о том Алкмеоне, в котором видели будущую славу и украшение Греции. Но хуже всего, что каждую ночь, в тот час, когда впервые ему явилась Эрифила, она приходила снова, а с нею его родичи по материнской линии, и чем дальше, тем более древние, о которых он не знал; и хотя там были люди достойные и умершие подобающим образом, выглядели они не лучше, чем королева, наряженные во вретища, с язвами на лбу и руках, с колодками на голенях, с голосом глухим и прерывистым; на иных были такие просветы, что сквозь одного было видно другого; они приступались к нему с бранью и укоризнами, норовя уволочь с собой, кружили около него, как волки, и наконец оставляли его задыхающегося от ужаса, выражая сожаление, что им не удалось вдоволь натешиться. Если же он задерживался где-либо больше одного дня, их все прибывало, словно нагоняли отставшие, так что больше трех ночей он не мог оставаться на одном месте, иначе бы у него сердце лопнуло от страха. Не раз, опамятовавшись днем, он с удивлением спрашивал себя, сколько терпения дано человеку по Божией милости, отчего он до сих пор жив и сносит все это. Таким-то вот образом влача несчастный свой век, он бродил по трущобам, не встречая никого, кроме диких зверей.