Вот уж солнце за горами;

Вот усыпала звездами

Ночь спокойный свод небес;

Мрачен дол, и мрачен лес.

«Ступай теперь, меня не дожидайся», ― сказал NN малому, державшему коней под уздцы, и пустился краем поля, шевелившегося в темноте. Еще ему послышалось удаляющееся ржанье коней, возвестившее, что парень, сопровождавший NN в его новом посещении княжеских земель, скоро доберется до дому и будет, улегшись на соломе, трактовать с Егором о свойствах конской бабки, в ту минуту, как сам NN, невольно склонивши голову, вступает под ветви знакомого сада.

С того мгновенья, как он увидел беседку на заглохшей поляне, он больше не принадлежал сам себе, едва измыслив предлог уехать наскоро от князя и с мучительным нетерпением бродя по дому в ожидании вечера. Громоздкая темнота сада простерлась перед ним: он вступил в нее, и ветви за ним сомкнулись. Чувство его обострилось: он смело шел туда, где казалась ему дорога, ― и темные приметы наполняли его радостью верного выбора; он улыбался; заветная поляна, по его расчетам, должна была уже открыться. Вдруг тусклое зеркало заградило ему путь. Какой-то пруд, в окруженье черных очертаний, тянул тонким холодом. NN стал, задыхаясь от волнения и скорого бега; дорога пропала; темная, дышащая дебрь впервые показалась ему страшна: неясные шептанья веяли за ухом, чьи-то роптанья и жалобы; белесые кивания седых дерев глядели из подступающей темноты, и, в отчаянии метнувшись, он увидел, как проклятый сонм знакомых привидений замерцал ему отовсюду, с их затканными мраком лаврами и разверстыми циркулями; хоть он и мнил себя не робкого десятка, но средь их собора, заступившего ему дорогу, похолодел, быстро озираясь… на его счастье, одна бледная фигура, к которой он протягивал дрожащую руку, оказалась его знакомою L’Errore funesto, с заросшей книгою в пясти, ― и он от души благословил истукана, впервые получившего назначение: за его спиной он узнал знакомую тропу, вслед которой вскоре выбежал на поляну, насилу выдравшись из объятья княжеских дерев, и с наслажденьем вздохнул под звездным сводом. ― Оправляя растрепанное платье, входил он под темный купол. Черные колонны сияли росой. Вверху завозилась летучая мышь и мимо NN выпорхнула в ароматную ночь. Он обернулся: вода шепотом лилась из звериного зева; издали повременно кричал дергач, и протяжно откликались ему иссохшие стволы княжеского сада. С замираньем стоял NN меж колонн, глядя во тьму, и вот далеко за чащобой затеплился жалобный свет во флигельке, где баба, облившая его, верно, садилась вечерять со своим семейством, раздавая всем щелистые ложки. Все было, как представлял ему сон. Сердце его билось. Он не знал, чего ждать. Все молчало. Нечувствительно присел он на скамью; голова его склонилась, веки дрогнули; и ― пусть это покажется странным ― он заснул: ибо таково свойство нашей природы, любящей соединять противоположности, благотворным забытьём разрешая крайнее возбуждение человеческих сил.