Семен Ильич шел кладбищенскими задами между мшистых могил, пробираясь к дальнему выходу. Вдруг кусты перед ним затряслись. Он запнулся и отступил.

― Борис Федорович, ― сказал он с укоризной облегчения. ― Что вы здесь делаете?

― Прекрасный вечер, Семен Ильич, ― охриплым, но еще пристойным голосом сказал ему человек с портфелем, поднимаясь среди куста, между тем как заходящее солнце нежными лучами осеняло их обоих и вереницу гаражей с приличными надписями. ― Наконец тепло стало. И соловей ― слышите?

― Шли бы вы домой, ― посоветовал Семен Ильич.

― Шел бы, ― охотно согласился собеседник, ― ей-богу, шел бы! Вот и Павлищев не даст соврать. ― Он указал на Павлищева. ― Но меня люди не понимают. Я ведь последнее время у шурина в Хирвостях жил. Хороший человек, фокусы показывает из хлебных шариков. У него там хозяйство, покойницу поминаем, по ночам зарево из всеволожских парников, вообще такой, знаете, инфернальный уют. А у него, можете себе представить, полон сарай каких-то дверей, не знаю где выдранных, он их колет и печь топит ими. Удивительная пропасть дверей: не знаю, найдется ли столько помещений, чтобы в них войти этими дверьми. Ну, что где украли, как говорится. И вот он из печки своей выгребает совочком, а потом ходит с ведром между деревьями и посыпает золой, потому что это ценное удобрение. Под каждой яблоней у него по шпингалету лежит. Ты, говорю, ждешь, что они в рост пойдут? Он обижается. Ну, я уехал из его Хирвостей, ходит там автобус со старушками, пусть отдохнет от меня покамест. А сам зашел вот вас всех проведать.

― В конце концов, мне-то что за дело, ― сказал Семен Ильич. ― У меня отпуск через неделю. А вы вытворяйте тут что угодно, если здоровье позволяет.

― Так ведь погода же какая, ― проникновенно сказал Борис Федорович, поглаживая куст. ― Месяц песен и плясок. Природа воскресла и торжествует. Каждому хочется себя показать. Черемуха цветет, комары танцуют на солнце, трудолюбивые пчелки ползают по могилам…

По соседней аллее прокатилось за деревьями что-то громоздкое.

― Это Николай, ― сказал Борис Федорович, проводив его взглядом. ― Бидоны повез… Всякая Божия тварь свой жребий исполняет. Зеленые жители кладбища трепещут и свистят от наших пернатых друзей. А дятлов сколько! Удивительная прорва дятлов. И где еще столько знакомых встретишь. Реус вот, младенец Феофилактов… Романовы… отечества надежда… А вы на кого хотите это все оставить, Семен Ильич?.. Вся Клиническая дорожка, на ком она держится? Это же все на вас.

― Замалеев подменит, ― сухо сказал Семен Ильич.

Борис Федорович пренебрежительно махнул рукой, как бы отметая надежды на Замалеева.

― Что понимает Замалеев, ― сказал он. ― Я, например, ему Пришвина предлагал восьмитомник. Венера во мхах, чуткий мальчик обнаруживает себя на лоне природы; да что говорить. А он держится отстраненно, страницы слюнявит. Спрашивает, почему так дорого. Разве ему понять чувства человека, который своего Пришвина на кладбище несет? Но вы ― вы другое дело! ― Голос его приобрел вкрадчивые интонации человека, в электричке выхваливающего разборчивым дачникам картофелечистку от производителя. ― Только в расчете на вас я захватил альбом, посвященный старым нидерландским мастерам! ― И он вытащил из портфеля большую книгу во взъерошенной суперобложке. ― И всего тысячу рублей прошу, ― живо прибавил он.

― Опять вы библиотеку распродаете, ― сказал Семен Ильич.

― Что сказать, я привык к хорошему, ― свободно сказал собеседник. ― А тем временем все кусается. В «Ленте», между прочим, красное вино «Тайна Колхиды» по пятьсот шестьдесят девять рублей.

― В вашем положении, ― сказал Семен Ильич, ― следовало бы умереннее быть в запросах.

― Да в том ли я положении, ― горько отозвался Борис Федорович, ― чтобы умерять запросы. Зато посмотрите, какие репродукции! ― опомнился он. ― Вот, пожалуйста, Иоахим Бейкелар, «Рыбный рынок». Мастерски написаны энергичный разворот торговца, только что отсекшего у рыбы голову, женщина с крынкой, указывающая на прилавок, и рыба, вводящая в композицию жизнеутверждающее начало. Видите?

― Вижу, ― сказал Семен Ильич.

― И текст содержательный, ― неуклонно гнул собеседник. ― Был, например, один художник, фамилию запамятовал. С ним вышла удивительная история, здесь описывается. Заказали ему земляки бегство Марии в Египет. А он, надо сказать, художник был изумительный, кисть прямо божественная. Ну, заказали и заказали; написал он им это бегство; знатоки глядели и нахвалиться не могли. Изображена там была чащоба, зимний месяц, обнаженные деревья, кое-где антоновка заиндевелая качается, и все окутано туманом; превосходная вещь. Только земляки ему говорят: мы-де тебе заказывали изобразить славу Божию, а ты столько туману напустил, что за ним славы Божией почитай и не видно; так мы тебе всех денег, как рядились, не заплатим, а заплатим мы тебе, братец, половину. И заплатили половину. Ну, прижимистые люди, что ты с ними будешь делать, никто ведь их вкусу не учил. Да погодите же вы, думает нидерландский художник, я вам это припомню. В другой раз эти же сукины дети земляки, представьте, приходят как ни в чем не бывало и заказывают ему для церкви фреску, знаете, притчу о виноградарях. Большую фреску, во всю стену. Извольте, говорит он, я вам такую фреску напишу. И что вы думаете? Он дело кончил к сроку и изобразил, как на винограднике работники возятся, сухие ветки вяжут, с серпами ходят, вообще делают все, что им положено по виноградарству, но только не одни, а вместе с какими-то чудовищами, и нет такого работника, к которому свое чудовище не приставлено. Те к художнику: это, дескать, что такое? А он говорит: вы же хотели, чтоб видно было, что это не сентябрь месяц, а иносказание? чтобы во всем этом, так сказать, явственно виднелись черты иного мира?.. Я так думаю, никто не станет отрицать, что явственнее некуда, так что извольте рассчитаться, как уговаривались. И они, делать нечего, выплатили ему все сполна, а потом всю жизнь ходили туда и становились на молитву подле всей этой кунсткамеры.

― Вот как, ― сказал Семен Ильич.

― И никогда больше, ― собеседник полон был прямым вдохновением, голос его возвышался, ― что бы эти люди ни делали ― волочились ли за чужой женой, выступали в качестве понятых, кололи орехи, слушали мышь в темноте ― никогда не могли они избавиться от мысли, что делают это не одни, а в компании каких-то чудовищ…

― Я дам семьсот, ― сказал Семен Ильич.