Максим сдержал слово — две недели тишины. Ни звонков, ни сообщений. Саша проверял телефон каждые двадцать минут — думал, что я не замечаю, но я замечала.

Мы продолжали встречаться — осторожно, выбирая места подальше от центра. Но что-то изменилось. Тень Максима висела между нами, как грозовая туча, — мы оба чувствовали ее присутствие, оба старались не упоминать его имя, оба понимали, что молчание сына — не принятие, а осада.

На работе все шло хорошо. Конкурс «Пространство исцеления» поглощал каждую свободную минуту — я рисовала по ночам, моделировала по выходным, засыпала с карандашом в руке. Проект паллиативного центра обретал форму: одноэтажное здание в форме подковы, обнимающее внутренний сад. Большие окна в каждой палате — от пола до потолка. Веранда, огибающая весь дом. Комната тишины — без окон, с мягким светом и звуком воды — для тех, кому нужно побыть одному с горем.

Ольга видела черновики и сказала: «Если ты не выиграешь — значит, жюри слепое».

Саша видел финальный вариант и не сказал ничего. Долго смотрел на экран, потом на меня, потом снова на экран. И только спросил: «Веранда — это для нее? Для мамы?»

«Да», — ответила я. И он кивнул — молча, без лишних слов, потому что иногда слова не нужны.

На третьей неделе молчания Максим нанес первый удар. Тихий, точный, неожиданный.

Мне позвонила Маргарита.

— Евочка, — ее голос звучал встревоженно, что было нехарактерно для женщины, которая обычно излучала энергию ядерного реактора. — Ты можешь поговорить?

— Конечно. Что случилось?

— Максим был у меня вчера. Рассказал... ну, обо всем. О тебе и Саше.

Я села. Ноги стали ватными.

— И?

— И я хочу, чтобы ты знала — я не осуждаю. Ни тебя, ни его. — она помолчала. — Но Максим... он настроен серьезно. Он считает, что ты использовала его, чтобы добраться до Саши. Что все это был расчет.

— Это неправда, Маргарита.

— Я знаю, детка. Я видела тебя на том ужине — ты была перепугана до полусмерти. Такое не сыграешь. Но Максим... он ранен. А раненые люди видят врагов везде.

— Что он собирается делать?

— Ничего. Пока. Но он разговаривал с Олегом Гледко — это партнер Саши по нескольким проектам. Давний друг семьи, знал Елену. — Маргарита понизила голос. — Олег... не в восторге. Он считает, что Саша сошел с ума, и Максим нашел в нем союзника.

Олег Гледко. Я слышала это имя в офисе — один из крупнейших инвесторов «Захаров Групп», член совета директоров. Человек, чье мнение Саша, по словам Артема, ценил наравне с собственным.

— Что это значит? — спросила я, хотя уже понимала.

— Это значит, что Максим не просто переживает. Он действует. И если Олег решит надавить на Сашу...

Она не закончила. Не нужно было.

Я поблагодарила Маргариту и положила трубку. Потом долго сидела в тишине, глядя на свои руки — на пальцы, испачканные карандашным грифелем, на короткие ногти, на линии ладоней.

Максим не устраивал сцен. Не кричал, не обвинял, не хлопал дверями. Он делал то, чему научился у отца, — действовал стратегически. Нашел союзника, начал формировать лагерь. Тихая война, в которой мне отводилась роль мишени.

Я позвонила Саше.

— Маргарита рассказала, — начала я.

— Про Гледко? — его голос был ровным, спокойным. Деловым. — Я знаю. Олег звонил мне час назад.

— Что он сказал?

— Что я потерял рассудок. Что связь с девушкой моего сына — скандал, который похоронит репутацию компании. Что инвесторы нервничают.

— Инвесторы уже знают?

— Нет. Но Олег прозрачно намекнул, что может им рассказать. — пауза. — Если я «не одумаюсь».

Шантаж. Тихий, вежливый, в рамках делового этикета — но шантаж.

— Что ты собираешься делать?

— Ничего. Олег блефует. Он не станет вредить компании, в которую вложил собственные деньги. Это удар по его же кошельку.

— А если не блефует?

— Тогда разберемся.

— «Разберемся» — это не план, Саша.

— Это единственный план, который у меня есть. — впервые в его голосе прозвучала усталость. — Я не собираюсь прятаться и не собираюсь извиняться за то, что чувствую. Но я также не собираюсь втягивать тебя в корпоративные войны.

— Я уже в них. Хочу я этого или нет.

Он молчал.

— Саша, послушай. Я не из тех женщин, которых нужно ограждать от реальности. Если Максим и Гледко готовят что-то — я хочу знать. Не через Маргариту, не через слухи. От тебя.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Следующий удар пришел через неделю. И он был больнее.

Мне пришло письмо — не на рабочую почту, а на личную. Без темы, без текста. Только вложение — фотография.

Я и Саша на набережной, под одним зонтом, в дождь. Его рука на моей талии, моя голова на его плече. Снято издалека, но лица узнаваемы.

Обратный адрес — пустой. Аноним.

Руки похолодели.

Я переслала фотографию Саше с одним словом: «Видел?»

Ответ пришел через минуту: «Да. Мне тоже прислали. И не только мне»

«Кому еще?»

«Трем членам совета директоров. Ольге. И — судя по всему — журналисту из «Коммерсанта»»

Я опустила телефон и долго смотрела в стену.

Кто-то следил за нами. Фотографировал. И теперь — методично рассылал снимки тем, кто мог причинить максимальный ущерб.

Гледко? Максим? Кто-то еще?

— Мне нужно знать, кто это, — сказала я, когда перезвонила.

— Я уже работаю над этим. Служба безопасности проверяет. — его голос был жестким — голос Александра Захарова из Forbes, а не Саши, который смеялся над тирамису. — Ева, послушай меня. Это неприятно, но не смертельно. Фото двух взрослых людей на прогулке — это не компромат.

— Это компромат, если один из этих людей — отец другого, с которым второй недавно встречался.

— Журналист из «Коммерсанта» — мой давний знакомый. Я позвоню ему, объясню ситуацию. Он не станет публиковать.

— А совет директоров?

— С ними разберусь.

— Как?

— Так, как делаю это двадцать лет. — в его голосе звякнула сталь. — Это моя компания, Ева. Никто — ни Гледко, ни анонимы с камерой, ни совет директоров — не будет указывать мне, как жить.

Я хотела верить ему. Хотела верить, что его уверенность — не маска, а настоящая сила.

Но фотография на экране говорила другое. Кто-то охотился на нас. И охота только начиналась.