Кир и Ютта остались на Доле вдвоём ещё на неделю. Они исследовали окрестные леса, лазали по горам, потом доехали до станции монорельса и укатили по степи на север, до тех лесов, где Кир вырос. На обратном пути на станции их уже ждали кони — их привёл пастух такого вида, словно был слеплен из коры векового дуба и скальной породы. Кир показал ей табун — вольный, полудикий, колышащийся в степи, как тёмная вода. Ночевали они там же, в шатре. Дни текли медленно, Ютта перестала смотреть на часы и отмеряла время по солнцу.

— Когда приедешь насовсем — выберешь себе коня, — сказал Кир вечером в шатре, глядя в костёр. — Лучшего из табуна.

— Для начала устрою им всем ветеринарную инспекцию, — фыркнула Ютта, но внутренне хотела запрыгать от радости. — Небось испокон веку не было.

Кир засмеялся. Ютта тоже — и сама немного удивилась тому, как легко.

«Когда приедешь насовсем». Он сказал это между делом, как о решённом, — и что самое странное, внутри ничего не взбунтовалось. Наоборот: что-то медленно и неотвратимо устраивалось на место, как защёлкивались сегменты рамы от палатки. Она срасталась с этим местом — с запахом степи, с тем, как солнце перекрашивает горы на закате, с тем, что здесь никому не нужно объяснять, зачем ты умеешь эту палатку ставить.

Она попыталась представить возвращение в цивилизацию. Полированные поверхности, кукольные интерьеры, дурацкие условности, где если ты недостаточно улыбаешься — тебе уже выписывают направление к психиатру. Туда не хотелось. Посреди степи, в компании одного Кира ей не нужно было ни с кем быть приветливой. Но если бы и понадобилось, здесь это было просто. Ведь что может в таком месте раздражать?

— Тебя мошка не закусала? — Кир оглянулся, отмахиваясь от чего-то мелкого.

— А тут есть мошка? — с искренним интересом спросила Ютта, которая даже не заметила укусов. — Какой вид?

* * *

В городе Мэй тем временем попала в совершенно другой ритм. Лиза познакомила её со своей подопечной — девушкой по имени Арай. Арай говорила на кривоватом всеобщем, то и дело вставляя муданжские слова, Мэй — ровно наоборот, и они прекрасно друг друга понимали.

Уже через полчаса знакомства Арай сидела с блокнотом.

— Значит, так, — она постучала карандашом по странице. — Ты умеешь говорить на камеру, знаешь земную косметику изнутри и муданжский уже чутка понимаешь. С этим можно работать! Сколько у тебя сейчас подписчиков?

— Ну… есть немного, — растерялась Мэй. — Я почти не вела активно…

— Неважно. Сколько ни есть, их надо использовать, это твоя база.

— А ты разбираешься в блогерстве?

— Неа! — гордо сказала Арай. — Но люди везде одинаковые. Смотри: первым делом тебе нужно привлечь внимание. Нужна сенсация!

Мэй слушала — и думала, что раньше такой разговор её бы напугал. Слишком конкретно, слишком серьёзно, как будто это можно взять и правда воплотить, а не помечтать перед сном. Но сейчас — не пугал. Она уже всё решила, так чего теперь-то бояться?

Когда у Духа выдавалось время, Мэй проводила его с ним. Заходила на склады — большие, чуть гулкие, полные древесной пыли, от которой болело в носу. Он водил её между штабелями, показывал разные породы, объяснял, чем одна лучше другой, — она слушала вполуха и смотрела на его руки. Как раз в тот день он вырезал большой спил дерева с удивительным рисунком — словно какой-то полудрагоценный камень, с разводами — и вертел его, прикидывая вслух, что бы такое из него сделать, красиво же. А Мэй не могла отвести взгляда. Потому что для неё дерево было драгоценностью — на Тигрэне такой спил стоил бы как целый кухонный гарнитур.

— Хочешь? — Дух протянул ей спил.

— Это же, наверное, очень дорого… — Мэй приняла его осторожно, обеими руками, как блюдо из тонкого фарфора.

— Это просто деревяшка, — пожал плечами Дух. — У меня таких целый склад. Хочешь, столик сделаю?

Мэй вертела спил в руках и думала: а насколько на самом деле обеспечен Дух, если у него таких — целый склад? Хотя здесь, конечно, деревьев много, она видела. Целые леса стоят просто так, никем не охраняемые, и никто не падает в обморок от такой расточительности. Наверное, здесь это не такая уж ценность.

— Мама решит, что я за этот столик тут совесть продала, — задумчиво произнесла она.

Дух посмотрел на неё. Потом на спил. Потом о чём-то крепко задумался — у него даже морщинка между бровей появилась. А потом достал телефон и начал быстро набирать сообщение. Мэй не стала любопытствовать — мало ли, идея пришла по работе.

Как-то вечером Арай притащила с собой подругу — Черёмуху, которая делала духи и оскорблённое лицо. Втроём они устроились у Арай дома — в потрясающем светлом особняке, отделанным деревом чуть более, чем полностью. И разговор как-то сам собой свернул на дома: как обустраивать, как завешивать стены гобеленами, чтобы держали тепло и глушили звук, как расставлять вещи так, чтобы пространство дышало, а не давило.

Мэй слушала, затаив дыхание. А со следующего дня начала бродить по лавкам — но не с одеждой, которая всё равно была не такая красивая, как подаренная Лизой, а по тем, где продавалась утварь и декор для дома. Трогала резные шкатулки, прикидывала гобелены на несуществующие стены, приценивалась к медным светильникам. Сама не знала, зачем — дома-то у неё не было.

Уже перед самым отлётом она открыла чемодан паковаться и наткнулась на мини-юбку. Серебристую, с бахромой, боевую. Подержала в руках. И положила обратно, потому что поняла, что не хочет её надевать. Не потому что здесь нельзя — а потому что эта юбка была символом той грязи, от которой она, кажется, наконец отмылась.

* * *

Когда Кир с Юттой вернулись наконец в город — загорелые, подтянутые, фонтанирующие энергией и пропахшие дымом — Мэй встретила их новостями.

— Ты только на Айшу не ругайся, — начала она, и Кир понял, что грядёт неладное. — Но про свадьбу она вам наплела.

Кир с Юттой переглянулись.

— Она обычно прям так уж не врёт, — заметил Кир.

— Ну, она сказала, что видела свадьбу, только не вашу, — пояснила Мэй. — А мою.

Смутилась и прикрыла лицо халатом, который как раз паковала в чемодан.

— И ты молчала⁈ — взвилась Ютта.

— Ну она попросила не сразу говорить! — Мэй спряталась ещё глубже за халат.

Тут у неё зазвонил телефон, на экране высветилось короткое имя — и Мэй унесло из комнаты со скоростью, которой позавидовала бы авиетка.

Ютта вздохнула и закатила глаза. Потом засмеялась.

— Надо было сразу понять, — сказала она Киру, всё ещё смеясь, — А то мы с тобой — и вдруг свадьба!

Кир помолчал секунду.

— Я могу это представить, — сказал он вдруг, глядя на неё. — А ты?

Ютта смолкла, но взгляд не отвела.

— Никогда не жаловалась на воображение.

Это был вызов, и она была готова на него ответить. Она не отведёт глаза, не смутится и не испугается. После степи, после шатра, после табуна и медленных дней без часов она знала ответ на вопрос Айши: ей нравился Кир. Не быть выше него, а он сам. Она уже подобралась, выпустила когти и приготовилась обороняться, когда Кир вдруг улыбнулся, развеивая напряжение.

— Давай сначала универ закончим хотя бы. Нам же вроде некуда спешить.

И вот теперь Ютта смутилась. Щёки предательски потеплели. И правда — чего это она, дитя цивилизации, так рвётся в бой? А как же поприсматриваться лет пять-десять? Ну… может, поменьше. Существенно поменьше. Но никто же не мешает приезжать сюда каждые каникулы. И, между прочим, за это время можно уже наконец разобраться со всей этой чепухой про богов, жриц и инопланетных тварей, которых ей, к слову, даже не показали толком! Безобразие. Даже проявить позицию скептика не дали.

* * *

Настал день отъезда. Ютта и Мэй собирались. Обе медлили. Обе делали вид, что не медлят.

Ютта в последний раз посмотрела в окно на горы — и поймала себя на странном желании: задержать дыхание. Вот прямо сейчас вдохнуть — и не выдыхать. А выдохнуть — когда снова спрыгнет с подножки звездолёта в этих горах.

Мэй паковала чемодан в четвёртый раз, потому что руки не слушались. Дух пришёл проводить. Стоял чуть в стороне, руки в карманах, и Мэй очень старалась не смотреть на него слишком часто, отчего смотрела примерно постоянно. Они обо всём договорились: она съездит домой — хотя бы затем, чтобы в глаза сказать папе, что больше не играет по его правилам. По-честному, по-взрослому. Но чем ближе было возвращение, тем страшнее становилось, и знакомое ощущение — что она посреди прыжка над бездной, и внизу ничего, и позади закрытые двери — возвращалось волнами. Дух чувствовал это, наклонялся к ней и обещал постоянно быть на связи, каждый день, в любое время, — но Мэй слышала его через раз. В ушах стоял белый шум.

Звездолёт ушёл вверх, превратился в точку, точка растворилась в белёсом небе.

После отъезда девушек Дух ещё долго топтался на посадочном плато, словно пытаясь отследить невидимый пиксель на небесном экране. Кир ждал. Но когда потянуло вечерним холодком, не выдержал, хлопнул его по спине и молча повёл к канатной дороге.

В кабинке, когда верхушки сосен зашаркали по дну, Кир потребовал:

— Выкладывай.

Дух помолчал. Потом заговорил — медленно, как будто вытаскивал слова из-под завала:

— Вот что значит — она с Тигрэна? Как это вообще работает у инопланетян? Как они в семье живут, как принимают решения? Ты больше знаешь о них, ты среди них учишься. Скажи честно: у меня вообще есть шансы?

— Чё ты паришься, — пожал плечами Кир. — Взял бы и не пустил никуда. Видно же было, что она готова остаться.

— Нет. — Дух мотнул головой. — Это неправильно. У меня семья в руинах — не хочу и её разваливать. Она должна сама закрыть свои двери, нельзя эту ответственность на другого человека перевешивать, иначе я потом вечно буду виноват. — Он потёр лицо ладонями. — Я придумал кое-что, но… Я так далеко никогда не летал. Как оно там? Чего надо опасаться? Как одеться? Ты всё это знаешь — ну посоветуй!

Кир смотрел на него и не сразу нашёлся с ответом. Это было новое — видеть Духа вот так. Дух всегда казался человеком, который сам разбирается со всем на свете, в отличие от него, домашнего оболтуса. У Духа не было родителей формата танковая бригада за спиной, и ему пришлось стать самому себе танковой бригадой. А сейчас бригада сидела напротив, сжимала мозолистые руки и спрашивала, как одеться. Ох и зацепила же его малышка Мэй!

* * *

Родители рассматривали Ютту — горный загар, обветренные руки, болтающиеся на талии штаны и новые сапоги из натуральной кожи. Ютта видела, как они колеблются: то ли попридираться и покритиковать, то ли перед ними минное поле и надо звать сапёров.

— Ну и… в настолько запущенном состоянии их патриархат? — осторожно спросила мать. — Тебя хотя бы из дома выпускали? У женщин есть паспорта?

— Да я как-то больше с лошадьми общалась, — совершенно искренне ответила Ютта. — У лошадей патриархат цветёт, да-а…

— А санитария? — подключился отец. — Ты фильтровала питьевую воду? Там были условия для мытья?

— Мы ночевали в палатке и жгли костёр на кизяке, — мечтательно сказала Ютта.

Родители оторопело переглянулись.

Ютта смотрела на них и понимала: они ждали другого рассказа. Ждали, что она вернётся напуганная или разочарованная, привезёт ворох ужасов про дикую планету — и тогда всё встанет на привычные места, и можно будет с облегчением сказать «мы же говорили». Но она привезла счастье, мечты и надежды, а до того всю жизнь делала вид, что такие понятия с ней несовместимы, и родители понятия не имели, как теперь себя вести.

* * *

Мэй приехала домой и сразу, едва переступив порог, не останавливаясь и даже не забрав чемодан из машины, пошла прямой наводкой в папин кабинет — пока не растеряла решимость.

Она вошла без стука. Встала перед столом, даже не глядя в сторону стула.

— Ты можешь меня выгнать — это твоё право, — сказала она. — Но я нашла себе мужа, и другого искать не стану.

Отец медленно поднял глаза от документов. Помолчал.

— И кто он?

— Простой торговец.

— Что значит «простой»? Какой у него оборот в год?

— Не знаю.

— В смысле — не знаешь⁈ — отец бросил стилус и, похоже, наконец-то понял всю серьёзность ситуации. — Я ради чего тебя столько лет натаскивал⁈

— Прости, папа, — сказала Мэй сквозь сдавленное горло. — Этот актив прогорел.

Скандал всё равно случился — громкий, обстоятельный, с аргументами про положение, про репутацию, про вложенные средства, про то, что она девчонка и не понимает, как устроен мир. Мэй стояла и слушала. И впервые в жизни не чувствовала, что земля уходит из-под ног. Ей было страшно — но по-другому, не тем страхом, что раньше. Раньше был страх упасть и разбиться. А теперь — просто страх перемен. Но перемены — не всегда к худшему.

Отец, исчерпав аргументы, пошёл ва-банк: связался с муданжским императором с требованием разъяснений, как такое допустили, что его дочь спуталась с каким-то никчёмным мужиком. Ваш, мол, подданный, проведите разъяснительную работу. Мэй стояла у двери кабинета и слушала.

Странное дело: от ровного баса императора, доносившегося из динамика, ей становилось спокойнее. А его насмешливый тон её даже повеселил. Отец же, наоборот, стремительно тушевался — с каждой фразой его грозные претензии съёживались, пока не превратились в какую-то самоироничную просьбу — «ну вы же понимаете, отцовское сердце». В ответ он получил только вежливое недоумение:

— У нас на Муданге, знаете ли, взрослая женщина сама решает, за кого ей выходить, и вмешиваться в это — последнее дело, даже для императора.

Отец завершил звонок и сделал вид, что никакого ращговора не было.

Прошло несколько дней. Мэй никто не выгнал — но атмосфера в доме стояла такая, на обоях выступал иней, и она уже всерьёз подумывала, не сбежать ли самой. Дух и правда был постоянно на связи, как обещал, — но всё равно слишком далеко. К тому же он кормил её завтраками: какие-то туманные обещания, «потерпи ещё чуть-чуть», «скоро всё будет», — и Мэй разрывалась между верой и тем, чтобы впасть в отчаяние.

В то утро она вышла к завтраку. Папы за столом не было, а мама стояла, как вахтёр, в дверях.

— У него деловой партнёр, очень важный человек! — прошипела мама, хватая Мэй за локоть и разворачивая. — Иди немедленно переодеваться и краситься, ему нужно понравиться!

— Нет, — сказала Мэй, вырывая локоть.

Она не будет никому нравиться. Хватит. Нанравилась на три жизни вперёд. Она нарочно взъерошила себе волосы и стянула с плеча растянутый ворот старой майки — вот вам, любуйтесь.

Мать завелась с пол-оборота — орать она опасалась, так что перешла на угрозы, помянула и неблагодарность, и никчёмность, и что лицом Мэй не удалась, и фигура у неё костлявая, и в голове ничего нет…. Мэй уселась за стол и сидела неподвижно, гипнотизируя пустую тарелку. Тарелка была пустая неслучайно: мать нарочно велела слугам не подавать завтрак, чтобы легче было выгнать дочь прихорашиваться.

И тут дверь папиного кабинета открылась. Из неё вышел Дух.

А следом — папа. Лебезящий, радушный, разве что не подпрыгивающий. Он кинулся представлять:

— А вот, позвольте, моя дочь… — и замер на полуслове, увидев, в каком она виде: растрёпанная, в растянутой майке, голое костлявое плечо наружу.

А Мэй с визгом вскочила, опрокинув стул.

Дух не стал обходить длинный обеденный стол. Он через него перепрыгнул — одним движением, даже не разбегаясь, — и сгрёб её в охапку. Мать застыла с открытым ртом. Папа издал какой-то утробный звук.

Дальше выяснялось постепенно — из сбивчивых объяснений папы, внезапно преисполнившегося энтузиазма, и коротких спокойных реплик Духа. Он простроил логистику поставок дерева на Тигрэн. Вот этих всех драгоценных пород с красивым узором спила, которые здесь стоили баснословных денег. А господин Аяла с этого собирался иметь очень солидный куш — потому что в его руках назначать дилеров, и Дух как раз прибыл обсудить с ним условия…

Мэй слушала вполуха. Слова «логистика», «маржа» и «эксклюзивные права» пролетали мимо, как звёзды за иллюминатором. В голове колотилось только одно, снова и снова: он меня поймал.

Она прыгнула через пропасть, не глядя, а упала в мягкое облако. Пока она тут психовала и делала вид, что отчаяние не дышит в затылок, он пересёк полгалактики, вошёл в папин кабинет и разобрался с папой — так, как обещал тогда, в трактире над городом.

Поймал. И не дал упасть.