— Давай прогуляемся, — говорю я ей. — Или ты бы предпочла, чтобы я понес тебя?

Обезумевший взгляд Ар-и встречается с моим.

— Потому что я слабая?

— Потому что ты устала и у тебя короткие ноги, — объясняю я ей, когда мы делаем шаг вперед. Снег здесь всего по щиколотку, но она уже с трудом передвигается. Я отвожу ее немного подальше от входа в пещеру, чтобы Аехако не подслушал наш разговор. Слова, которыми мы обмениваемся, предназначены только для наших ушей. Когда мы оказываемся на безопасном расстоянии, я поворачиваюсь к ней и провожу костяшками пальцев по ее холодной щеке. — Эй, все, что ты мне скажешь, останется между нами. Тебе не нужно притворяться тем, кем ты не являешься. Я предлагаю нести тебя, потому что у тебя был трудный опыт, и ты все еще приспосабливаешься к моему миру. — Я глажу ее нежную кожу, потому что не могу перестать прикасаться к ней. — Если ты слишком устала, чтобы идти, я с радостью понесу тебя. Если ты захочешь прогуляться, я с удовольствием замедлю шаг и возьму тебя за руку. — Я нежно улыбаюсь ей. — Я просто счастлив быть с тобой.

Она молчит. Ее нижняя губа дрожит, и она придвигается чуть ближе ко мне. Ее руки сжимаются у меня на груди, и мне жаль, что я не могу их почувствовать, но на ней грубые рукавицы, которые я сшил для нее.

— Я бы поступила хуже, если бы сказала, что устала?

— Ты была бы не самой плохой, — успокаиваю я ее. — И у меня очень сильные ноги.

— Я заметила. — Ее лицо вспыхивает ярким румянцем. — Это… не то, что я имела в виду.

— Даже если это не так, я рад, что ты заметила, — говорю я ей с дразнящей ноткой в голосе, борясь с желанием наклонить свои сильные бедра в ее сторону. Я опускаюсь на колени и показываю, чтобы она забралась мне на спину. Это занимает какое-то мгновение, но она обхватывает меня одной рукой за шею, а своими короткими ножками — за талию, и вот она уже на мне, ее вес не больше веса тяжелого меха. Нести совсем нечего, и я говорю ей об этом.

— Я просто… Я не хочу, чтобы другие думали, что я слабачка.

Мне все равно, что думают другие, потому что они не посмеют быть жестокими с ней в моем присутствии, но я понимаю. Из всех людей она — та, у кого больше всего слез, и некоторые из них стали проявлять к ней нетерпение. Я твердо решил, что рядом со мной она никогда не будет чувствовать себя недостойной, даже если это означает, что мне придется приложить гораздо больше усилий, чтобы она была довольна. Она того стоит.

Поэтому я говорю ей:

— Ты не слабачка, что бы это ни значило, и весишь ты не больше перышка. Нести тебя — одно удовольствие. — И я добавляю немного пружинистости своей походке, чтобы показать ей это.

— Да, конечно, — вот и все, что она отвечает.

— Это правда. — Я прижимаю ее бедра к своим бокам и сжимаю их. — Так я могу чувствовать, как твои ноги обхватывают меня, и притворяться, что прикасаюсь к тебе не только для того, чтобы нести тебя.

Ар-и долгое время молчит, а затем из ее горла вырывается шокированный, нервный смешок.

— Я не могу поверить, что ты это сказал.

— Не можешь? — Мне нравится звук ее смеха. Мне приятно слышать ее радость, даже если она длится всего мгновение.

Она вздыхает и зарывается лицом в мои волосы.

— Почему ты так добр ко мне, Золай

— Зо, — напоминаю я ей. — И я добр, потому что ты мне нравишься. Это совсем не сложно.

— Я нравлюсь тебе только потому, что я твоя пара. Все остальные меня ненавидят.

— Неправда, — легко отвечаю я ей. — Ты мне нравишься, потому что тебя легко полюбить. И никто тебя не ненавидит. Они просто не понимают тебя. — Я ускоряю шаг, потому что она говорит, а не плачет, и я хочу, чтобы это продолжалось. — Держись за меня крепче, потому что так мы будем двигаться быстрее.

— Как далеко мы идем? — спрашивает она, и в ее голосе снова слышится беспокойство. Руки, обвивающие мою шею, дрожат.

— Недалеко, — обещаю я ей, а затем указываю на дальнюю линию деревьев. — Вон туда.

После этого она затихает, и я не могу удержаться, чтобы еще раз не погладить ее покрытую мехом руку, пока бегу трусцой по снегу, взбивая его за собой. Мне не требуется много времени, чтобы добраться туда, и я даже не чувствую усталости, когда ныряю под раскачивающиеся ветви бледных деревьев, помня о своих рогах, чтобы случайно не ударить ее по лицу. Я осторожно опускаю свою пару на землю в том месте, где начинается горный хребет и деревья стоят близко друг к другу, потому что здесь есть естественная защита от ветра, и я знаю, что он кусает ее хрупкую кожу.

Ар-и смотрит по сторонам большими глазами, прижимая к шее свою меховую накидку, а я снимаю свою меховую накидку и расстилаю ее поверх снега для нее.

— Тебе это не нужно? — обеспокоенно спрашивает она.

— Вовсе нет. Для меня это приятный день. Я мог бы весь день носить только набедренную повязку и не мерзнуть. К тому же движение согревает меня.

Ар-и кивает, но, похоже, не расслабляется. Она просто настороженно наблюдает за мной, словно ожидая, что случится что-то плохое.

— Садись, — говорю я ей, указывая на свой плащ. — Я взял это для тебя.

— Но почему?

— Потому что холодно?

На ее лице отражается раздражение.

— Я не это имела в виду. Почему мы здесь?

— Потому что тебе нужно было уйти от остальных, пока ты снова не расплакалась.

Ее лицо вспыхивает, и она выглядит несчастной. Я вижу, как она крепче сжимает тунику.

— Извини.

Я озадачен ее ответом. Почему она считает, что должна извиниться передо мной?

— Ты не сделала ничего плохого. У тебя был такой вид, будто ты хочешь сбежать, поэтому я подумал, что мы могли бы пойти сюда и поговорить.

Она с грохотом опускается на меховую накидку и, стянув перчатку, вытирает глаза.

— Отлично, и теперь я снова плачу.

Я сажусь напротив нее, поджимая под себя ноги.

— Здесь ты можешь выплакаться. Здесь тебя никто не осудит.

Ар-и скептически смотрит на меня, но потом ее лицо морщится, и она начинает плакать по-настоящему.

— Прости меня…

— Ты снова извиняешься. Почему? — Я протягиваю руку и беру ее за руку, прежде чем она успевает еще раз провести по лицу. — Ар-ар, у тебя в голове что-то происходит, и я хочу тебя понять.

Она пытается выдернуть свою руку из моей.

— Потому что я не хочу, чтобы меня изуродовали лазером до смерти?

Я отпускаю ее, но в тот момент, когда она опускает руку на колени, я снова поднимаю ее и обнимаю. Ей нужен физический контакт между нами. Я помню, как прошлой ночью она держала меня за руку, и это успокоило ее. Я сделаю это снова сегодня.

— Ты действительно думаешь, что тебя изуродуют лазером до смерти? Что Шорши и остальные ненавидят тебя так сильно, что готовы солгать?

Ар-и фыркает.

— Не то чтобы я думала, что они лгут, просто…

Я жду.

Она замолкает и снова вырывает свою руку из моей.

— Ты подумаешь, что я сумасшедшая.

— Я не подумаю, — успокаиваю я ее. — В том, как ты поступила, нет ничего безумного. Ты боишься, и я пытаюсь понять почему. — Я снова протягиваю ей руку, на этот раз ладонью вверх и кладу ее себе на колено. — Ты не одинока, моя милая пара. Позволь мне быть твоим партнером. Излей мне душу, если это причиняет боль.

Моя пара прерывисто вздыхает и смотрит на мою руку так долго, что я думаю, она откажется. Медленно, в конце концов, она протягивает руку и сжимает мою ладонь. Ее кожа липкая и потная, несмотря на ветерок, и я вижу, что от волнения она вся дрожит. Ее голос тихий, но мой кхай поет, не обращая внимания на ее страдания. Я не обращаю на это внимания — ей сейчас нужно от меня совсем другое.

Я провожу большим пальцем по тыльной стороне ее ладони и просто обнимаю ее, давая понять, что я здесь. Давая ей понять, что она может говорить, когда захочет. Я не буду ее торопить.

— Дело не только в лазере, — говорит она мне с внезапной горячностью. — Дело не в этом. На самом деле, это никогда не бывает чем-то одним. Это все.

Я киваю, как будто понимаю. Ее взгляд мечется из стороны в сторону, как будто она пытается понять, что к чему.

— У меня есть такое состояние, которое называется — тревога. Не знаю, понимают ли это ваши люди, но мои понимают, и это ужасно. — Ее смешок прерывается, и она, кажется, снова готова расплакаться.

— Мы тоже беспокоимся, — предлагаю я. — Когда есть о чем беспокоиться…

— Нет, в том-то и дело, — перебивает она. — Мой мозг постоянно твердит мне, что есть о чем беспокоиться. Похоже, он не видит разницы между одной маленькой вещью, которая не должна быть проблемой, и одной огромной вещью, которая должна быть проблемой. В моей голове все это — сплошные проблемы. Это похоже на… — она поджимает губы и шмыгает носом, и я понимаю, что она снова плачет. Мое сердце болит за нее, потому что ясно, что она борется, и я хотел бы больше помочь. — Это похоже на… мой психотерапевт называет это ментальной лавиной.

— Лавиной? — с любопытством повторяю я. — Твои мысли падают, как камни?

Ар-и издает еще один сдавленный смешок.

— Не совсем. Это… — ее дрожащая рука сжимает мою. — Понимаешь, даже самая незначительная вещь может вызвать лавину? Это может быть одиночный камешек на вершине холма, но затем он набирает скорость, и к нему присоединяются другие камни, и тогда это превращается в мощный, неудержимый каскад… вот что я имею в виду под лавиной. Это может быть всего лишь одна мелочь, но потом мой мозг принимает это во внимание и говорит мне, что произойдет наихудший сценарий, и тогда все кажется ужасным, и у меня начинается приступ паники, и я не могу дышать, а потом у меня болит грудь, и от этого становится только хуже… — ее слова вылетают из нее все быстрее и быстрее, движения становятся все более неистовыми. — И я знаю, что я довожу ситуацию до катастрофы и что я делаю все хуже, чем есть на самом деле, но мой мозг не может перестать думать, что все вокруг — огромная проблема, и чем больше я нервничаю, тем больше я становлюсь взвинченной, и чем больше я становлюсь взвинченной, тем меньше требуется времени, чтобы…

— Ш-ш-ш, — бормочу я, потому что у нее такой вид, будто она вот-вот развалится на части, если скажет еще хоть слово. — Я понимаю.

— Правда? — Она выглядит удивленной.

— Думаю, да. — Я крепко сжимаю ее руки в своих, просто наслаждаясь ощущением ее пальцев на своей коже, удовольствием от простого прикосновения к моей второй половинке. Если бы я мог поделиться своими чувствами в этот момент, я бы это сделал. Вместо этого я стараюсь вести себя как можно спокойнее в надежде, что это успокоит ее. — Когда я был маленьким мальчиком, я решил, что отправлюсь на охоту в одиночку. Я был один и чувствовал себя очень храбрым, а потом произошло землетрясение. — Я делаю паузу. — В вашем мире такое бывает?

— Землетрясения? Да. — Она отрывисто кивает, широко распахнув глаза и крепко сжимая мои ладони.

Я продолжаю.

— Рядом со мной никого не было, и это было такое сильное землетрясение, что сбило меня с ног и чуть не сбросило со склона оврага. С тех пор я боюсь…

— Землетрясений? — спрашивает она, затаив дыхание.

Я печально улыбаюсь ей.

— Упасть.

Ар-и снова кивает, в ее глазах понимание. Она не смеется.

— Если я забираюсь очень высоко, мое тело сжимается, и я потею независимо от погоды. Я чувствую тошноту и головокружение, а мои мысли мечутся, как будто за ними охотятся. Некоторые другие этого не понимают, но если я стою на скале и смотрю вниз, я боюсь, что упаду, и это расстраивает мое тело. — Я сжимаю ее руку. — Звучит так, как будто у тебя тоже есть это, но вместо чего-то одного, это много чего.

— Да, — выдыхает она, и на ее лице такое облегчение. — Все. А когда я на взводе, я не могу остановиться и… — она замолкает и снова заливается слезами. — Даже сейчас, — говорит она между всхлипами. — Я не знаю, плачу ли я потому, что расстроена, или потому, что ты понимаешь, или просто потому, что я взвинчена, и это единственная отдушина, которая у меня есть.

Набравшись смелости, я протягиваю руку и заключаю ее в объятия, сажая к себе на колени. Я устраиваю ее в колыбели своих рук и позволяю ей поплакать у меня на плече.

— Слезы — это просто слезы. Ты можешь их проливать. Я не возражаю.

Она всхлипывает, прижимаясь лицом к моей коже.

— Я н-не хочу, чтобы ты плохо думал обо мне, Золай.

— Я бы никогда. — Я глажу ее мягкую-прохладную гриву. — Потому что ты боишься? Потому что твой разум говорит тебе бояться? Тебе уже приходилось быть храброй во многих ситуациях. Я не могу себе представить, каково это — проснуться и оказаться в таком месте, как это, с людьми, похожими на меня, — усмехаюсь я. — Должно быть, это было очень страшно.

Мой смех заставляет ее тоже рассмеяться.

— Я не думаю, что ты страшный. Я думаю, ты выглядишь просто по-другому, но я не думаю, что это плохо. Хотя ты, наверное, считаешь меня уродиной. — У нее перехватывает дыхание, и я чувствую, как она напрягается.

Я могу только представить, как ее разум наполняется тревогой при мысли о том, что я нахожу ее некрасивой.

— Я так не считаю, — твердо говорю я ей. — Если это развеет твои страхи, я представляю тебя в своих объятиях с тех пор, как ты приехала. — Ее пальцы сжимаются на моей груди, и я добавляю: — Но в моих мечтах ты более обнаженная.

Она снова издает слезливый смешок, и ее рука легонько шлепает меня по груди.

— Ты ужасный.

— Ужасный, — соглашаюсь я. — Я скажу что угодно, лишь бы ты улыбнулась.

Она мило хихикает, но затем испускает дрожащий вздох. Ее тело расслабляется, когда я глажу ее по волосам и массирую плечи, и я чувствую, как она постепенно расслабляется, напряжение в ее теле спадает.

— Я думаю, что остальные ненавидят меня, — признается она. — Некоторые из них бросали на меня злобные взгляды, потому что я плакала.

— Они все делают все возможное, чтобы быть храбрыми, — признаю я. — Возможно, некоторые пытаются превзойти других в храбрости. У них тоже будет своя лавина. Они просто делают все возможное, чтобы не показывать этого перед всеми остальными.