Фары машин выхватили из темноты телефонную будку, нас и сбившихся возле стены детей. Первый экипаж ещё не успел толком остановиться, когда обе передние двери почти одновременно распахнулись.

Из машины выскочили двое жандармов. Первый жандарм, мужчина лет тридцати, уже бежал к нам. Заметив нашу компанию, он равно резко замедлил шаг и растерянно взглянул на собравшихся у стены детей.

И чем дольше страж порядка считал, тем заметнее менялось выражение его лица.

— Творец, — выдохнул страж правопорядка.

Стоявший рядом молодой жандарм застыл на месте.

— Это… они? — растерянно уточнил он, но никто ему не ответил.

Впрочем, этого и не требовалось. Портреты этих детей уже несколько недель висели на столбах, возле лавок, в кофейнях и на досках объявлений. Их лица видели если не все городские жандармы, то служащие этого района точно.

— Лекарей сюда! — рявкнул капитан. — Быстро! И одеяла из машин! Никого из детей не расспрашивать, пока их не осмотрят! Потемкин, пересчитайте всех! Живо!

— Есть! — откликнулся жандарм.

Он бросился исполнять поручение, едва не поскользнулся на влажной мостовой и даже не обратил на это внимания.

Во двор одна за другой влетели еще две машины. Из одной выскочил пожилой жандарм, прижимая к груди папку.

— Сколько их? — уточнил страж, глядя на меня.

— Одиннадцать, — ответил я.

— Сколько? — недоверчиво переспросил правоохранитель.

— Одиннадцать, — повторил я.

За жандармскими машинами с визгом тормозов остановился лекарский фургон. Двери распахнулись ещё до того, как кучер окончательно натянул поводья. На мостовую спрыгнули двое мужчин в светлых халатах рясах синода.

— Где пострадавшие?

— Здесь! — отозвались сразу несколько голосов.

Один из молодых служащих присел перед худенькой девочкой и пару секунд не мог открыть блокнот, потому что у него дрожали пальцы. Другой снял с себя шинель и набросил её на плечи босого мальчишки, хотя сам остался в одной форменной куртке.

— Всё, маленький, — тихо произнёс он. — Всё. Скоро ты вернешься домой.

Мужчина повернулся к своему помощнику.

— И всем участкам сообщить, пусть прекращают поисковые группы и сверяют списки.

— Есть! — ответил тот.

Я переглянулся с Агафьей.

— Похоже, мы несколько испортили им спокойную ночную смену, — тихо заметил я.

— Бедняжки, — шепнула она, но улыбки на её лице уже не было.

Агафья смотрела на детей. Лекарка как раз укутывала одеялом маленькую девочку, а один из врачей осторожно осматривал разодранную ногу мальчика. Вокруг постепенно собирались жильцы соседних домов.

Сначала появилась пожилая женщина в накинутом поверх ночной рубашки пальто, за ней показался мужчина в домашних брюках. Кто-то выглянул из подъезда.

По толпе быстро пошёл шёпот.

— Это дети…

— Те самые?

— Говорят, пропавшие.

— Господи, сколько же их?

Жандармы сразу начали оттеснять любопытных.

— Назад! Освободите проход!

Капитан снова подошёл к нам.

— Пётр Семёнович Соколов? — глядя на меня, уточнил он.

Я кивнул:

— Да.

Жандарм быстро оглядел меня с ног до головы. Наверняка во мне страж видел обычного приказчика средних лет. Ничего примечательного. И именно на это я и рассчитывал.

— Где вы их нашли?

Я указал в сторону старого квартала.

— Возле развалин, — начал рассказывать я. — Мы услышали шум и детские голоса. Потом нашли проход в старые подвалы.

Он посмотрел туда, куда я указал. Уточнил:

— Вы полезли внутрь?

Я кивнул:

— Да.

— Вдвоем?

Я покосился в сторону, где в нескольких метрах над нами на карнизе сидел невидимый для обычных людей Смутень и произнес:

— Вдвоем.

Капитан нахмурился ещё сильнее.

— Оцепить развалины! Никого внутрь не пускать! И вызывайте инженерную службу.

— Есть!

Капитан снова повернулся ко мне.

— А дети там ещё есть?

Я пожал плечами:

— Откуда мне знать? Там целые катакомбы, мы все обходить не стали. Там же заблудиться проще, чем чихнуть. Нашли тех, кого смогли. После этого подвалы начали рушиться. Оставаться там означало похоронить и их, и себя.

Жандарм плотно сжал губы. Ему явно не понравился ответ, но возразить было нечего.

— Они что-нибудь говорили?

Я посмотрел на детей.

— Нет, просто были напуганы.

Один из лекарей подошел к нам, прерывая разговор:

— Мастер-капитан, — начал он. — Некоторые дети находятся в тяжелом состоянии. Их лучше доставить в лечебницу.

— Что с ними?

— Обезвоживание, истощение, — начал перечислять синодник. — Мы можем немного улучшить их состояние, но хорошо бы подержать детей в лекарне, под наблюдением.

Капитан кивнул:

— Хорошо.

Синодник направился к лекарям, жандарм же повернулся ко мне и глубоко вздохнул. И только сейчас я заметил, насколько он сам бледен.

— Проедете в отдел на опрос, — произнес капитан, резко отвернулся и снова принялся раздавать распоряжения, враз потеряв ко мне всякий интерес.

А я посмотрел на Агафью, которая тоже слышала разговор. Травница промолчала, только крепче сжала губы и взглянула на сидевшего под одеялом мальчика. Кажется, именно в этот момент до нас обоих, наконец, дошло, что всё действительно закончилось.

По крайней мере, для них. Оставалось только дать показания, причем сделать это так, чтобы никто не заподозрил в содеянном Егора Вельянова.

Детей же окружали жандармы и лекари. Да и обычные взрослые люди, которые суетились, спорили, ошибались, нервничали, но всё-таки были здесь.

И холодной няни среди них больше не было.

* * *

Опрос занял меньше времени, чем я опасался. Наверное, помогло то, что в отделе в ту ночь было не до нас. Телефоны звонили почти без остановки, по коридорам бегали служащие, кто-то сверял списки пропавших, кто-то связывался с лечебницами и приютами. Нас с Агафьей провели в кабинет, посадили за стол и выдали по кружке крепкого чая.

Капитан появился минут через десять. Теперь он выглядел ещё более уставшим, чем на улице, сел напротив, раскрыл блокнот и, глядя на нас, устало произнёс:

— Давайте ещё раз. С самого начала.

Пришлось повторить уже рассказанную историю. Что мы с Марией Ивановной оказались в старом районе по личным делам, услышали шум возле развалин, потом детский голос, нашли незапертый лаз и решили проверить. Почему сами? Потому что подумали, что ребёнок мог упасть и нуждаться в помощи. Почему не позвали жандармов сразу? Потому что не были уверены, что вообще что-то слышали. Потом нашли детей.

— Сколько помещений прошли? — спросил капитан.

— Старые коридоры, хозяйственные комнаты, какие-то подвалы, — начал перечислять я. — Там всё между собой соединено так, что сам Творец ногу сломит.

Никаких мёртвых воспитательниц, навий, мороков и прочих подробностей в нашей версии я, естественно, упоминать не стал.

— Как думаете, почему дети были там? — уточнил капитан, когда я закончил рассказ.

Я развёл руки.

— Если узнаете, проведайте и мне.

Мужчина несколько секунд смотрел на меня, затем сделал пометку в блокноте.

— Пока достаточно, — произнес он. — Если понадобитесь, вызовем. Адрес оставили?

Я кивнул. Адрес тоже был не наш. Для Петра Семёновича Соколова существовала вполне приличная съёмная квартира на другом конце города. По крайней мере, на бумаге.

Мы уже поднялись и направились к двери, когда капитан окликнул нас.

— И ещё.

Я обернулся.

— Спасибо, что детей вывели, — произнес жандарм. — Если бы вы сначала пошли искать ближайший участок, ещё неизвестно, сколько бы детей оттуда выбралось. Доброй ночи, Пётр Семёнович.

Я посмотрел на окно, за которым уже начинало сереть небо, и улыбнулся:

— Скорее доброго утра.

Капитан проследил за моим взглядом и устало усмехнулся.

— Тоже верно.

До машины мы добрались уже на рассвете. Первым делом пришлось найти достаточно тихий переулок и вернуть нормальную внешность. Отвар к тому времени уже почти перестал действовать. Лицо неприятно зудело, голос то становился привычным, то снова срывался на хрип Петра Семёновича. Агафье было не лучше. Она первой добралась до автомобиля, открыла дверь и буквально упала на сиденье.

— Всё, — заявила травница. — Я больше сегодня никуда не пойду. Даже если будет пожар. Или конец света.

— Поддерживаю, — устало ответил я.

— А завтрак? — послышался с заднего сиденья возмущенный голос Смутеня и мы одновременно посмотрели на него.

Ворон немного помолчал, видимо, заметив наше раздражение, а затем миролюбиво ответил:

— Я просто уточнил.

Я завел двигатель, и авто выехало на дорогу.

Весь обратный путь прошел в молчании. Город за окнами машины только начинал просыпаться, не подозревая, что всего несколько часов назад под старым Корабельным районом закончилась история, которая тянулась десятилетиями.

Я въехал на территорию, проверил плетения, и только после этого, мы вошли в дом. И сразу направились на второй этаж, чтобы рвать хотя бы пару часов сна. До спальни добрался почти на одном упрямстве, разделся, лёг и, кажется, уснул ещё до того, как голова коснулась подушки.

Проснулся я ближе к полудню. Несколько секунд просто лежал, глядя в потолок и прислушиваясь к ощущениям. Плечо после вчерашнего удара ныло, в голове стоял неприятный гул, а во рту было такое чувство, словно всю ночь я полной ложкой ел пыль из подвала. Но в остальном чувствовал себя на удивление неплохо. Затем вздохнул и поднялся, добрел до ванной, где быстро привел себя в порядок, и спустился на кухню, где уже пахло свежим чаем. Агафья сидела за столом в домашнем платье, обхватив ладонями кружку. Выглядела она примерно так же, как я себя чувствовал.

— Доброе утро, — произнёс я и сел за стол. Девушка покосилась на висевшие на стене часы:

— День, — поправила она меня и сделала глоток.

— Не придирайся, — буркнул я, и она улыбнулась:

— Как плечо? — уточнила она.

— На месте, — ответил я и пошевелил рукой. — Даже не болит почти.

На краю стола лежала свежая газета. Я сразу заметил крупный заголовок на первой странице: «Пропавшие дети найдены живыми».

— Быстро, — произнёс я.

— Смутень принёс.

— Украл?

— Купил, — возмущённо каркнул знакомый голос.

Я обернулся. Ворон сидел на подоконнике и с интересом наблюдал за нами.

— На какие деньги? — уточнил я.

— Это уже мелочи, — уклончиво ответил фамильяр.

Я решил не уточнять, взял газету со стола и развернул нужную страницу. Подробностей журналисты пока знали немного. Только что одиннадцать детей обнаружены в Корабельном районе, все доставлены в лечебницы, состояние нескольких оценивалось как тяжёлое, но непосредственной угрозы жизни не было. Отдельно упоминались двое неизвестных граждан, обнаруживших детей в старых подземных коммуникациях. Имена не назывались.

— Уже читала? — уточнил я у травницы.

Она кивнула и отпила чай. На этом разговор закончился. Иногда хорошим новостям дополнительные слова действительно не требовались.

* * *

В лавку мы приехали уже после двух часов. И у входа нас встретило несколько недовольных покупателей. Пришлось выслушать несколько замечаний по поводу того, что приличные люди в это время давно работают, принести из подсобки нужную банку и только после этого окончательно открыть двери.

Впрочем, уже через полчаса всё вернулось к привычной жизни. Агафья заняла место за стойкой, я проверил оставленные вчера заготовки и взялся за укрепляющий отвар, которого оставалось меньше десятка бутылочек. Смутень устроился на любимой полке возле окна и исчез. Но, судя по всему, фамильяр намеревался провести день исключительно в качестве наблюдателя. Я жестом указал, что слежу за ним, и направился в лабораторию. Закрыл за собой дверь и принялся за работу. После ночных катакомб, мороков и обвалов обычный запах сушёных трав, воска и нагретой воды действовал неожиданно успокаивающе. Я даже поймал себя на мысли, что мне приятно слышать негромкие разговоры покупателей и звяканье колокольчика над дверью.

Вот только забыть о событиях минувшей ночи нам всё равно не дали. И вскоре я услышал голоса в общем зале. Сперва я не придал этому значения, может быть, покупатели жалуются травнице.

— Там это… про детей рассказывают, — послышался рядом тихий голос Смутеня. — Тебе будет интересно.

Я оторвался от работы, вытер руки и выглянул из подсобки.

В зале уже собралось несколько человек. Агафья же разговаривала с пожилым мужчиной, которого я знал, хоть и смутно. Время от времени он заходил к нам за средством от кашля.

— Одиннадцать детей, представляете? — вздохнул посетитель, обращаясь к Агафье. — Я утром сначала решил, что газетчики опять напридумывали, а потом у нас дворник от жандармов пришёл. Говорит, правда.

Агафья едва заметно покосилась в мою сторону, и я вышел из подсобки.

— Так ведь не просто нашли, — продолжил мужчина. — Говорят, они под землёй сидели.

— В старом приюте Святой Марии, — уверенно сообщила женщина.

Агафья удивленно подняла бровь:

— Его же давно нет.

— Здания нет, а подвалы остались, — подтвердила дама. — Моя соседка сказала, что племянник у неё в Корабельном участке жандармом служит. Их ночью всех подняли. Половина района на ногах стояла.

— Теперь весь город будет стоять, — заметил пожилой мужчина. — Столько детей пропало.

— А вы что-нибудь знаете про этот приют? — неожиданно спросила Агафья.

— Немного, — ответил он. — Но так, на уровне баек.

К стойке подтянулись ещё двое клиентов. Похоже, работа на ближайшие несколько минут всё равно отменялась.

— А расскажете? — уточнила одна из женщин, и мужчина вздохнул:

— Ладно, — понизив голос, начал он. — Но в этой истории будет много домыслов. Когда-то это был обычный городской приют для сирот и малолетних детей. А потом ночью случился пожар. По официальной версии, началось всё в хозяйственной части из-за неисправной печи. Огонь быстро перекинулся на остальные помещения, а пожарные прибыли поздно. Погибло больше двадцати детей и несколько работников.

В лавке стало заметно тише.

— Творец, — пробормотала стоявшая возле стойки женщина.

— Несколько детей тогда так и не нашли, — продолжил мужчина. — Как и одну из воспитательниц. После пожара была комиссия, но довольно быстро всё списали на неисправность отопления. Приют закрыли, остатки здания через некоторое время снесли. Только фундамент и часть подвалов так и остались под землёй.

Он замолчал, а затем добавил:

— Только вот мало кто в районе верит, что пожар сам по себе начался. Говорят, в приюте кикимора водилась. Вот она и устроила все.

— Кикимора? — ахнула женщина, и мужчина кивнул:

— У нас в детстве этой историей всех пугали. Правда, каждый рассказывал по-своему. Моя бабка говорила, что ещё до пожара дети начали видеть возле приюта какую-то высокую, худую женщину в сером платье. Воспитательницы вроде такой у них не было, но ребятишки называли её няней. Говорили, что она приходила по вечерам, стояла у ограды и разговаривала с младшими.

Я невольно переглянулся с Агафьей. Та ничего не сказала, только чуть сильнее сжала мою лежавшую на стойке ладонь.

— А потом случился пожар. И вот после него всё окончательно смешалось. Кто говорил, что та самая женщина была одной из воспитательниц и погибла вместе с детьми. Кто утверждал, будто настоящая воспитательница вообще пропала, а в подвалах потом поселилось что-то другое и стало ходить с её лицом.

— Кикимора? — уточнила женщина.

— Так её потом и прозвали. Корабельная кикимора или приютская. Хотя какая она на самом деле кикимора один Творец знает. Народ же любит всему название придумывать.

Мужчина усмехнулся, но уже без прежней весёлости и продолжил:

— Говорили, будто по ночам возле развалин видели женщину в сером. Иногда одну, а порой рядом с ней стояли босые бледные дети в старой приютской одежде. Стоят себе возле ограды и смотрят на дорогу. А подойдёшь ближе и никого.

— Жуть какая, — поёжилась молодая покупательница.

— Это ещё ничего, — заметил мужчина. — Самое нехорошее было про голоса.

— Какие голоса? — одновременно уточнили несколько человек.

— Детские. Будто из-под земли. Старики рассказывали, что после пожара из подвалов иногда слышался плач. А кто-то говорил, что пение. Тихое такое, детское. Особенно зимой или в туман. Поэтому ребятню в тот квартал и не пускали.

Он немного помолчал и добавил:

— Была ещё байка, что приютская кикимора детей к себе звала. Не всех подряд, а тех, кому плохо жилось. Сирот, беспризорников, тех, кого дома били. Сначала будто бы голос матери услышат или кого-то родного, потом увидят женщину в сером. Она обещает, что больше больно не будет, кормить станет, спать уложит и вообще никогда не бросит.

Мне стало неприятно знакомо от этих слов. Рядом замерла и Агафья.

— И дети шли за ней? — тихо спросила она.

Мужчина пожал плечами.

— По легенде, да. А что было на самом деле, кто теперь разберёт? Говорили, если ребёнок за ней уйдёт, назад уже не вернётся. Останется там с остальными, и потом сам будет стоять возле развалин.

Несколько секунд в зале царило молчание. Слишком уж хорошо старая городская страшилка совпадала с тем, что мы видели собственными глазами.

— Странно, — наконец произнесла женщина. — Если про это столько людей знало, почему жандармы там раньше не искали?

Пожилой мужчина рассмеялся.

— Потому что жандармы на основе городских баек дела не расследуют. А синодники на месте не нашли ничего. Да и сколько лет уж прошло. Я эту историю ещё мальчишкой слышал, от отца, а тот от своего отца. Уже тогда никто толком не помнил, где правда, а где выдумка. Со временем улицы поменяли, подвалы частью засыпали. Осталась обычная страшилка, чтобы дети по развалинам не лазили. Поэтому я утром эту статью прочитал и сразу про кикимору вспомнил. Столько лет люди смеялись над старой сказкой, а выходит, что-то там всё-таки было.

— Или кто-то просто воспользовался заброшенными подвалами, — хмыкнул я, и мужчина посмотрел на меня.

— Может быть, мастер Вельянов. Только знаете, что самое занятное? В старой истории говорилось, что кикимора исчезнет только тогда, когда кто-нибудь выведет детей наружу. Вроде как воспитательница считала детей своими и держала возле себя, а пока они оставались под землёй, сама тоже не могла уйти. Поэтому и нужно было вывести их всех наружу. Вот теперь вывели. Может и кикимора теперь, наконец, успокоится.

— Будем надеяться, — тихо произнесла Агафья.

Я покосился на неё и ничего не сказал. Потому что в одном старик определённо ошибался. Кикимора, скорее всего, сгинула задолго до истории. И воспитательницей она никогда не была. Но объяснять это собравшимся в лавке посетителям я совершенно точно не собирался. Главное было другим: дети были живы, история Холодной няни закончилась, а никто из стоявших сейчас в лавке людей даже не смотрел в сторону Егора Вельянова с подозрением.

Значит, вчера мы всё сделали правильно. И теперь можно было, наконец, вернуться к действительно важным делам. Например, приготовить укрепляющий отвар, которого с утра опять не осталось ни одной бутылки.

На этом все, любите страну:)