Выпрямившись, чтобы казаться выше ростом, мальчик стоял рядом с мужчинами на открытом поле, окружённом двухметровым забором из колючей проволоки. Был солнечный майский день, и после путешествия в запломбированном товарном вагоне, пропахшем мочой и смертью, свежий воздух благоухал ароматами весны и сосен. Над воротами висел написанный метровыми буквами знак «SS Sonder Kommando», а на вывеске около железнодорожной станции было написано «Собибор». Мальчик никогда не слышал об этом месте и не имел понятия о том, что это за специальный лагерь СС, куда его привезли. Он посмотрел перед собой.
Окружённый высокими сосновыми деревьями, Собибор выглядел тихим спокойным городком. Хотя находившиеся на платформе немцы и украинские охранники держали в руках кожаные хлысты, пистолеты и винтовки, мальчик старался убедить себя в том, что Собибор — это ещё один рабочий лагерь для евреев. В середине он увидел до того сторожевую вышку, а за станцией с полдюжины деревянных домов.
Мальчику было всего 15 лет. При росте в 150 сантиметров он был худым и слабым, как бездомный котёнок. Осторожно повернув голову, он увидел как женщин и детей, построенных в колонну по четыре, повели через какие-то ворота. Они были так густо затенены сосновыми ветками, что невозможно было различить, что находится дальше. Над воротами висела вывеска «Душевые». Мальчик пытался разглядеть в колонне свою мать и старшую сестру, но там шло больше тысячи человек, и ему это не удалось. Ворота закрылись и нацисты вернулись к оставшимся на платформе мужчинам и мальчикам.
«Построиться в четыре ряда», — закричал офицер СС с непомерно длинными руками, доходившими ему почти до колен. Мальчик попытался в последний раз разыскать своего отца, с которым его разлучили кнуты вытаскивавших их из вагона украинцев, но его поблизости не было. Зато в толчее построения он наткнулся на своего брата, племянника и кузена. Они держали друг друга за руки. В страхе не потерять хотя бы их, чтобы не предстать одному перед этими загадочными воротами, мальчик втиснулся в их цепочку. «Что бы ни случилось, держимся вместе, — прошептал он. — Обещайте». Они испуганно кивнули.
Высокий нацист шёл вдоль колонны, вглядываясь в лица, как будто искал кого-то из знакомых. Одетый в тщательно отглаженную чёрную военную форму, в кожаных до колена сверкающих сапогах и с кнутом, извивающимся как змея, он казался мальчику великаном.
«Портные, сапожники, маляры — шаг вперёд», — скомандовал нацист. Мальчик испугался. Кому будет лучше? Тому, кто выйдет вперёд или тому, кто останется в строю? Что случится, если он солжёт и скажет, что он портной? К тому моменту, когда нацист приблизился к нему, мальчик поборол свой страх и, как это часто случалось с ним в последние три года, ощутил внутри себя решимость, которая в такие минуты непроизвольно толкала его на совершенно неожиданные поступки.
«Я ювелир, — крикнул он, перекрывая другие голоса. — Вам нужен ювелир?»
Прежде чем эсэсовец успел ответить, мальчик вытащил из стоявшего около его ног рюкзака бумажник с золотой монограммой: «Видите?» Он протянул нацисту бумажник. «Это сделал я!» Инициалы мальчика ярко отсвечивали в полуденном солнце.
«Ты? Это?»
«Да, — немедленно ответил мальчик, не давая эсэсовцу и секунды на размышление. — Вот мои инструменты». Он вытащил из рюкзака керосиновую горелку, плоскогубцы и напильники.
«Выходи, — сказал нацист. — Стой здесь. Посмотрим».
«У меня здесь три брата, они тоже ювелиры», — сказал мальчик, сам поражённый собственной ложью. Его родственники на самом деле с трудом отличали золото от меди. Нацист взглянул на трёх стоявших рядом подростков и кивнул им присоединиться к брату.
«А мой отец? — спросил мальчик. — Как насчёт него?»
«Не беспокойся. В голосе нациста прозвучала даже нотка доброты. — Завтра. Стой здесь, я вернусь».
Мальчик спрятал свои инструменты. Они уже спасали ему жизнь раньше, они спасут его опять. Он давно научился видеть огонёк жадности в глазах нацистов. У этого высокого нациста он тоже его заметил.
Пока «ювелиры» ожидали выбравшего их эсэсовца, рядом с ними уселся ещё один парень, и мальчик занервничал. Он знал, что эсэсовцев надо слушаться, если не хочешь, чтобы они спустили на тебя овчарок.
«Вали отсюда, — сказал он пришельцу. — Нам велено сидеть здесь одним».
«Нет, — ответил незнакомец. — Я умею рисовать вывески, и высокий офицер сказал мне сидеть здесь тоже».
Мальчик неохотно принял рисовальщика вывесок. Это будет ещё один риск, ещё одна возможность рассердить высокого эсэсовца. Но у мальчика не было выбора, и он остался сидеть. Через час пришли несколько украинских охранников. Они отвели группу сапожников и портных в другую часть лагеря, но высокий ещё не вернулся. Мальчик ждал, подавляя в себе страх представить, что может находиться за высокими воротами. Наконец, когда уже стало смеркаться, ворота распахнулись и оттуда вышел их эсэсовец. Пока он закрывал их, мальчик успел разглядеть за воротами длинный коридор. Он заметил по обеим его сторонам заборы из колючей проволоки, в которую были воткнуты сосновые ветки.
«Пошли», — сказал эсэсовец. Он привёл их к высокому бараку, крыша которого была покрыта толем, слегка просевшим от тяжёлого зимнего снега. Эсэсовец толкнул дверь ногой и сказал: «Заходите. И больше никого не впускать!». Он захлопнул за ними дверь и ушёл. Через расположенные под потолком небольшие окна свет почти не проникал, и в бараке было темно как в туннеле. В дальнем его конце мальчик заметил движущуюся тень.
«Кто там? — попытался закричать он, но из его пересохшего от страха горла раздался только хрип. — Кто здесь?»
Тень двинулась ещё раз. «Я тоже еврей, — раздался робкий дрожащий голос. — Я умею рисовать вывески. А ты кто?»
Они уселись в темноте на голый деревянный пол — два рисовальщика вывесок, мальчик, его брат, кузен и племянник. Они были усталыми и голодными, их одолевала жажда, но страх пересиливал все ощущения. Они рассказывали друг другу, откуда их привезли, что случилось с ними по дороге в Собибор и как их отобрали из стоявших на перроне мужчин. Но, в конце концов, все их беседы сводились к одному: что находится за теми воротами с вывеской «Душевые» и куда ведёт опоясанный проволокой коридор, который они закрывают.
Второй рисовальщик рассказал, что сидит в бараке уже целый день. Он видел, как из ворот вышла назад группа евреев. У них были вёдра, лопаты и швабры, и они убирали оставшийся на платформе мусор. Они даже заравнивали следы босых ног на песке. Он предположил, что это неспроста. Очевидно, нацисты хотят заставить вновь привезенных евреев думать, что до них сюда никого не привозили. Но почему? Этот вопрос повис в воздухе, и они не осмеливались давать на него напрашивающийся ответ.
Нацист с длинными руками распахнул дверь. «Ювелир, — закричал он. — Бери ведро и иди за мной».
Они пересекли большой двор, при этом мальчику приходилось почти бежать за нацистом. Кладовая, куда они вошли, была почти до потолка завалена головками сыра, палками колбасы, рыбными консервами и банками сгущённого молока. «Бери всё что хочешь», — сказал нацист.
За 15 лет своей жизни мальчик никогда не видел такого количества продуктов. От запаха сыра у него закружилась голова, но он испугался, что в словах этого странного эсэсовца, который говорил отрывисто, с тяжёлым австрийским акцентом, кроется какая-то ловушка.
«Нет, спасибо, — сказал он. — Я не голодный».
«Лучше бери, — засмеялся эсэсовец. — Завтра будет много работы».
Теперь в словах нациста мальчик услышал угрозу. Он понял, что завтра ему устроят испытание, чтобы проверить его способности в ремесле ювелира и выбрал самую длинную палку колбасы, которая попалась ему на глаза. Нацист отвёл его на кухню, расположенную рядом с кладовкой. Повар налил ему в ведро кофе и дал буханку свежего хлеба.
В темноте мальчик и его друзья как могли разделили поровну хлеб и колбасу. Хлеб они буквально проглотили, а колбасу жевали медленно и долго. Но ни один из них не стал пить кофе. Похоже, в этом ведре мыли кисти для краски, и у кофе был привкус растворителя.
Они ещё долго разговаривали и, когда остальные уже забылись тяжёлым сном, мальчик ещё лежал на полу и смотрел на полоску лунного света, проникающего в барак из окна. Рядом с ним лежал рисовальщик, который попал в Собибор на день раньше него. Вопросы роились в голове мальчика, а перед глазами мелькали лица его отца, матери и сестры.
Что находится за воротами?
Что означает вывеска «Душевые»?
Где сейчас его семья?
Проведёт ли его завтра высокий нацист через эти ворота?
Даже когда в окна стал сочиться утренний свет, у мальчика не было ответа ни на один из этих вопросов.