Той ночью Новенький так и не уснул. Трогать невозможную дверь, чтобы дотянуться до птички, он заставить себя не смог. Забрался обратно в кровать, подтянул к подбородку колени, обхватил их руками, скукожился.

Думал: надо дождаться утра. Все уйдут из спальни, займутся своими делами, а он сходит в подсобку, принесет швабру, как-нибудь подцепит птичку – и вызволит ее на свободу. Может, она снова захочет с ним разговаривать даже после того, как он на всю ночь оставил ее в темном пыльном углу, в нескольких сантиметрах от… Того, чем была появившаяся в полу дверь.

Что делать потом, он не знал. Показать странное явление взрослым или другим интернатским? А может, жирным охранникам? Поменяться с кем-нибудь кроватями? Просто взять и убежать отсюда – даже зная, что где-то на городских улицах его ждет то, что больше не было Олейниковым?

В конце концов решил: птичка расскажет, как быть дальше. Надо только ее вызволить – и попросить прощения.

Когда начало светать, лег, свернулся под заменяющей летом одеяло второй простыней, закрыл глаза – чтобы никто не трогал, не спрашивал про ночную суету.

Его бы всё равно не трогали.

Он бы всё равно ничего не сказал.

Дождался утра, когда вокруг завозились, зазевали, зашаркали в сторону умывальника. Новенький подглядывал из-под полуприкрытых век, дожидаясь, когда спальня опустеет.

Привычное утреннее бормотание интерната окутало, успокоило, накрыло его, измученного бессонной ночью.

Степа провалился в сон.

Там его уже ждал теплый свет, пробивавшийся из-под невозможной двери.