Умирать Пух быстро передумал, но понимал: так дальше жить нельзя.

(По странному совпадению, именно эти слова в последнее время всё громче выкрикивали с кухни члены ЦК Новой Революционной Партии.)

Следующим порывом после того, как Натан Борисович надругался над дневником, было убежать из дома. Но, как вскоре выяснилось, у Пуха было несколько важных причин этого не делать.

Во-первых, Аркаша понимал: беглец из него так себе. В отличие от импульсивного Крюгера, он предпочитал любое действие продумывать и планировать. Поэтому вместо того, чтобы рвануть дверь, вылететь на лестничную площадку и больше никогда не возвращаться, он начал лихорадочно соображать: на сколько дней брать с собой еды и что делать, когда она закончится; какая понадобится одежда и где ее стирать, когда она загадится; куда, вообще говоря, ему бежать-то? К тете Ире (которую он никогда не видел) в Астрахань (в которой он никогда не был)? Или, чего доброго, в Теплозерск к отцовским Худородовым?! Так всё равно сразу позвонят родителям и с позором его вернут первым же поездом. Или что туда едет, в эту Астрахань?..

От этих мыслей у Аркаши ныла голова и еще сильнее портилось настроение.

Во-вторых, он не хотел дарить Натану Борисовичу ощущение победы над собой. Вообще-то, это его дело, что́ ему писать в собственном дневнике! А трогать чужие вещи – это без пяти минут воровство, как им с первого класса повторяла завуч по учебно-воспитательной работе Наталья Олеговна.

Отойдя от первого шока, Аркаша почувствовал за собой правоту. Сто раз в деталях прокрутил в голове, что́ надо было сказать отцу вместо бестолкового мычания. Мысленно разыграл по ролям, как должны были развиваться события. Даже специально исписал в дневнике несколько листов гадостями про отца, – чтобы тот нашел, прочитал, снова на него навыделывался – и получил достойный отпор!

Натан Борисович, правда, с того дня вел себя так, словно сына не существует: смотрел сквозь, не разговаривал и делал вид, что не слышит, когда Аркаша по запарке к нему обращался.

На следующее утро Пух перечитал написанное, покраснел и начал замазывать слова «скотина», «мразь» и «г***он», – хотя последнее с самого начала так и писал, со звездочками. На середине понял, что проще уже выдрать последние пару страниц из тетради; тщательно порвал их и выкинул в мусорку в уборной. Поначалу ему стало вроде бы полегче, но потом снова напрягло: получается, он не мог дать отцу отпор даже в письменном виде?! А как там тогда поживают бесстрашность и решительность? Или, может, их тоже на всякий случай зачеркнуть, чтобы потомки не смеялись?

Аркаша злобно шипел и продолжал себя накручивать.

В-третьих, одновременно начало происходить что-то непредвиденное и с маминой работой, и с отцовской партией («алкашей», мысленно добавлял Пух в последнее время).

Софья Николаевна возвращалась домой в непредсказуемое время, молча проходила в родительскую комнату и запирала ее на ключ. Из-под двери (Аркаша подслушивал) доносились лихорадочный стрекот клавиш калькулятора, бумажное шуршание и даже иногда приглушенные матюки.

Натан Борисович проводил на кухне заседания партбюро всё чаще и начинал их всё раньше. Почти каждый день почти с самого утра с кухни доносились (тут и подслушивать было не надо) звон стаканов и проклятья в адрес банды Ельцина.

Пух целыми днями торчал в гостиной, перечитывал по кругу затрепанную «Месть крысы из нержавеющей стали» Гарри Гаррисона – и чувствовал, как всё вокруг с каждой минутой становится хуже и хуже, – хотя, казалось бы, куда уж дальше.

Одним поздним днем, часа в три, мама ворвалась в квартиру так решительно, что споткнулась об обувь на входе и рассыпала пачку бумаг. Даже не попытавшись их поднять, вдвинулась в кухню.

Отец был один: печатал на машинке, курил одну за другой сигареты «Петр I», пил оставшуюся со вчера теплую минералку.

Увидев друг друга, старшие Худородовы одновременно рявкнули:

– Нам надо поговорить!

Пух за стеной навострил уши и на полпути остановил страницу, которую собирался было перевернуть.

Родители сразу перешли на полушепот, из которого тренированное Аркашино ухо выхватывало «ты скажи» – «нет, ты скажи».

Та-а-ак.

На кухне еще пошушукались, после чего Софья Николаевна заглянула в гостиную и фальшивым бодрым голосом сказала:

– Аркаша, а ты чего дома торчишь?! Иди на улицу, погуляй с ребятами. Смотри, погода какая хорошая!

Пух подумал, что родители подозрительно быстро забыли и о полученных им в ходе недавней прогулки пиздюлях, и об отсутствии в его нынешней жизни каких-либо «ребят».

– Мам, там жарко.

– Ну сходи, не знаю, шоколадку купи, – бодрость из голоса Софьи Николаевны начала пропадать.

– Сладкое вредно, – неожиданно для себя ляпнул Пух.

Отец на заднем плане издал презрительный звук.

– Родителям надо поговорить, – рявкнула наконец мама. – Иди проветрись!

– Я никуда не пойду! – Аркаша выпустил книгу из рук, вдвинулся в кресло поглубже и для верности вцепился в подлокотники.

Софья Николаевна начала было что-то говорить, потом вздохнула – и пошла в направлении родительской комнаты. Отец просеменил следом, старательно не встречаясь с Пухом взглядом.

За стеной сразу начали разговаривать на повышенных тонах.

– Натан, я так больше не могу!

О, подумал Аркаша. Может, разведутся?! Вот это было бы отлично! Он тогда, конечно же, останется с мамой, а отец пусть делает, что хо…

– Ничего-ничего, всё скоро изменится! Фамилия Худородовых будет греметь по всей стране – и даже за ее пределами!

Мама ответила неслышно, но понятно по смыслу – в формате «что ты наделал?».

– Подал заявление на регистрацию партии! Совсем скоро мы заявим о себе как новая политическая сила – и вернем, наконец, эту исстрадавшуюся страну в русло…

– Натан! – заорала мама. – Найди работу!

Отец моментально перешел в контратаку:

– На жуликов и спекулянтов батрачить, по твоему примеру?! Нет, не бывать такому! Не для того я десятилетия, ты слышишь, десятилетия посвятил научной деятельности, изучению закономерностей истории, приведению своего ума в состояние полной боевой готовности!

Натан Борисович что-то сообразил, осекся и намного тише спросил:

– Тебя что, уволили? Или, чего доброго, подвели под статью?

– Чтобы до этого не дошло, тебе и необходимо найти работу. Пропал директор фирмы, Сергей Витальич. Две недели никто его не видел, на звонки он не отвечает, никто ничего не понимает. Такого никогда не было! Говорят, что из Москвы приехали натуральные убийцы, отбирают бизнесы по городу и области. Не гнушаются ничем, даже детей у бизнесменов похищают. Натан, если Аркадию грозит даже гипотетическая опасность, – я обязана уволиться!

– Да этого борова похитишь, пожалуй, – фыркнул Натан Борисович.

Пух даже зажмурился от предвкушения: наконец-то отец довыделывался! Сейчас мама поставит его на место – да так, что мало не покажется!

Вместо этого мама за стеной вздохнула и ответила:

– Дело не только в этом.

Аркаша чуть не взревел: «Как это не в этом?!».

– У Сергея Витальича, – продолжала мама, – были все связи, все рычаги управления, все финансовые потоки. Его партнеры – не справятся, разворуют всё – и разбегутся. Если с ним что-то случилось – фирма вот-вот развалится.

(Софья Николаевна не знала, что Сергея Витальича, букву С в названии строительной компании «СБД», и двух его телохранителей десять дней назад забило до смерти молотком то, что больше не было завскладом завода «Аксайкардандеталь» Костопаровым.)

– А я здесь при чем? – злобно сказал отец. – Я с самого начала предупреждал, чтобы ты не связывалась с этими сомнительными личностями! Но не-е-ет! Нет! Кто же будет слушать доктора исторических наук?! Что он вообще может понимать?!

Отец фальшиво расхохотался.

– Господи, – судя по приглушенному звуку, мама закрыла лицо руками. – Я просто поражаюсь…

– Это всё? – перебил отставной профессор. – Я намеревался довести до твоего сведения, что в обозримом будущем буду плотно занят партийными делами. Мы планируем большую демонстрацию, которая войдет в историю. А такими словами я не разбрасываюсь!

Софья Николаевна всхлипнула.

– Софа, перестань, – вдруг смягчился отец. – Необходимо вооружиться терпением…

Аркаша вдруг вспомнил оттиск слова, похожего на «оружие», в отцовских копирках.

Уже не таясь, издал громкий презрительный звук. Отшвырнул Гарри Гаррисона, вскочил, решительно двинулся в коридор.

И тут же вспомнил настоящую причину, по которой он передумал не только сбегать из дома, но и вообще без крайней необходимости выходить из квартиры.

Несколько дней назад Пух обратил внимание, что соседи напротив неожиданно переехали.

Вместо их двери, в несколько слоев покрашенной уродской коричневой краской, теперь была совсем другая – ведущая как будто бы в подсобное помещение.

Простая, деревянная, с круглой ручкой и почему-то с облупившейся табличкой «Не входить!».

Из-под странной двери всегда (Аркаша посматривал и днем, и несколько раз специально выглядывал в глазок перед сном) пробивался теплый свет.

Пух редко видел сны, еще реже их помнил, а когда помнил, то творилась там всякая мутная фигня: типа, у него один за другим выпадали зубы, он бесконечно куда-то полубежал-полупадал, а все вокруг называли его Толиком.

Но теперь каждую ночь Аркаше снилась соседская дверь.