В первый раз Степа не заметил невозможную дверь.

Он продолжал часами зависать в снова открывшемся после недолгого перерыва фрезеровочном цехе: пытался сделать еще одну птичку с расправленными крыльями на случай, если первая сломается или потеряется. За этим занятием ощущение времени для Новенького сначала вязло и растягивалось, а потом и вовсе останавливалось: он не думал об убитом Ишханове и сбежавшем Олейникове; не вспоминал бывших друзей, бабушку, родителей и кошку; даже не обращал внимания на то, что мастер Нина Артемовна перестала называть его немтырьком – и стала делать вид, что Новенького не существует.

Так ему было даже лучше.

Так, по крайней мере, Степа сам себе молча говорил.

Новые птички – никак не получались: то недостаточно тонкие хвостики, то несимметричные крылья, то тупые бульдожьи носы вместо деликатного клюва. Дерево словно перестало его слушаться, отвечало на все попытки: нет, не трогай. Так, как один раз было, уже больше не будет.

Степа упрямился, терзал станок и бруски, стоял по щиколотку в стружке, тер покрасневшие от древесной пыли глаза. Так он дверь и проморгал: она появилась в стене цеха прямо напротив его станка, но Новенький был слишком увлечен очередной ка́личной птичкой. Психанул, бросил безжизненную деревяшку мимо мусорного ведра, вышел из цеха, глядя себе под ноги. Подумал еще: надо подмести стружки, а то будет неудобно перед Ниной Артемовной… Фыркнул.

Невозможная дверь исчезла ровно в ту секунду, как он закрыл за собой обычную дверь, ведшую из цеха в интернатский коридор.

Потоптался там задумчиво, потрогал через карман птичку. Свербило в носу, чесались глаза, хотелось увидеть летнее небо, – но на улице он в последнее время старался бывать поменьше.

Во-первых, в интернатском дворе теперь постоянно тусили два жирных детины в ментовской форме со споротыми погонами и знаками отличия: типа, охранники. Детины потели сквозь синие рубашки, играли сальной колодой в сику, дули пиво, храпели на лавках и лениво доебывались до интернатских пацанов на предмет вынести из столовки чего-нибудь пожрать. Отказников несильно толкали, давали поджопники, чмырили. Знали – никто жаловаться не пойдет.

Во-вторых, теперь, с наступлением тепла, в штабе под ивой целыми днями заседали пацаны постарше и дружная с ними районная босота. Из-под ветвей доносились гогот, повизгивания телок и жизнерадостные матюки; пасло сигаретным и не сигаретным дымом. Типа-охранники в ту часть интернатского двора не ходили и, кажется, решили для себя, что ее не существует.

В-третьих, Степа продолжал чувствовать на себе взгляд залитого кровью Олейникова, с которым встретился той ночью. Думал: скорее всего, бедный заика сошел с ума, подрался с Ишхановым, слишком сильно его стукнул, понял, что натворил, и убежал. Знал: нет, всё не так. Помнил: губами даже очень близких людей может улыбаться что-то древнее и страшное.

Олейников тогда, за окном, не улыбался. Но и не был больше Олейниковым.

Новенький сжал птичку так, что стало больно ладони. Испугался, отдернул руку от груди: еще не хватало самому сдуру сломать!.. Стукнул себя ладонью по лбу. Еще раз, сильнее: хотел прочистить повисший в мыслях туман.

– Совсем ебанулся, Петренко? – безразлично спросил малознакомый пацан, протолкнулся мимо него в дверь цеха; тут же высунулся обратно: – Але, вася, а подметать за тобой кто будет?! Это что за бу́тор? Я не нанимался тут тебе, ты че?!

Новенький, не слушая и не оборачиваясь, побежал в сторону спальни.

Снова схватился за карман, чтобы не выпала птичка.

Повернул за угол коридора. Не заметил невесть откуда взявшуюся дверь по правую руку от себя: деревянную, с круглой ручкой и обшарпанной табличкой «НЕ ВХОДИТЬ!».

Как только он скрылся из виду, дверь исчезла.