Первым, что увидел выплывший из розовой ваты Дима Солдат, была его собственная правая ладонь, высоко прибитая к стволу березы ножом. Рукоятка НР–43 «Вишня» вошла в кисть с такой силой, что проксимальные кости раскрошились, безжизненные пальцы растопырились паучьими лапами, а лезвие утонуло в дереве по самую гарду.

Вторым, что увидел Дима Солдат, был Джинн.

Тот стоял на четвереньках у костра, выхватывал из огня голыми руками черно-красные угли – и жадно запихивал их себе в рот, растянутый нечеловеческой улыбкой. Судорожно двигал челюстями, жуя, давясь.

Словно почувствовав на себе взгляд, оболочка Джинна повернулась к Солдату – и подмигнула белесой катарактой правого глаза. Снова сунулась в костер, схватила уголь, просунула между покрытыми волдырями и пеплом губами, задвигала челюстями. На Джинне горели волосы, тлела одежда, лопалась от жара кожа ладоней, горла и лица.

До Солдата донесся кошмарный в своей неуместности запах свиного шашлыка.

И только потом пришла боль.

С болью у него были давние, хорошо сложившиеся взаимоотношения. Он умел и любил ее причинять – и почти не чувствовал, когда ее причиняли ему.

Давно, в семидесятых, в учебке, рядовой Остоев рассказывал Диме, который еще не был Солдатом: с самого раннего детства старшие братья Остоева нарочно ломали ему руки и ноги. Как только снимали гипс – сразу ломали заново, уже в других местах. Якобы, сросшиеся после перелома кости становятся крепче, выносливее. Остоев ржал тогда, говорил: ебни теперь хоть молотком, не сломаются. Проверить тогда не успели (хотя всей ротой собирались): Остоев быстро и тупо погиб, раздавленный случайно упавшим с домкрата «Уралом».

Диме никто ничего нарочно не ломал, да и братьев у него не было, – но боль как бы существовала отдельно, а он – отдельно. Даже после пулевых, не говоря уже о колотых и резаных, он разрешал боли овладеть собой – на своих условиях: когда противник уже не двигался, когда уже можно было остановиться, когда задание уже было выполнено.

Сейчас боль только стучалась в его разум, пульсировала волнами жара от раскрошенной (кем?.. им самим?) кисти, устраивалась в организме поудобнее. Солдат дернулся было, пытаясь освободиться, – но замер: его замутило, начало плавить, повело в болевой шок.

Джинн выгребал из костра горящими пальцами последние угли и запихивал их в глотку, не переставая улыбаться.

– Гера… – захрипел вспомнивший о Гурвинеке Солдат. Кашлянул, почувствовал, как настоящая боль подступила еще на шаг. Нашел в себе силы крикнуть: – Гера, блять! Ты где?!

Ушатанный сильнодействующими обезболивающими на голодный желудок Гурвинек, надо отдать ему должное, подорвался сразу. Одним движением вскочил, выхватил из дверной полости УАЗика пистолет, завертел головой.

Замер. Нечеловечески улыбнулся. Поднес ствол ПМ к своему виску.

Джинн упал лицом и грудью в костер, замычал, попытался откатиться. Кричать он не мог: голосовые связки давно сгорели.

– Блять, Гера, – рыкнул Солдат. – Сюда иди, помоги!

В глазах двоилось, кровь уже заливала плечо, капала на землю. Солдат начал уплывать, колени подкосились, но приколоченная к березе рука удержала, не позволила ему упасть. Прожгла тело и сознание раскаленным копьем, снова привела в себя.

Палец оболочки Гурвинека напрягся, побелел на спусковом крючке.

Выстрелить он так и не смог. Не был, оказывается, на это способен, – даже одержимый древним сарматским демоном.

Спавший под курганами повернулся к Солдату и сказал паучьим голосом:

– Что же вы за воины, если жалеете самих себя? Пёсьи умы!

Джинн, извивавшийся у него под ногами, всё никак не мог умереть: утробно выл, дергался, захлебывался.

Оболочка Гурвинека сказала:

– Лови.

Бросила Солдату ствол – через всю поляну, хлестко, коротким движением запястья.

Дима утонул в розовой вате – и с легкостью поймал ТТ здоровой левой рукой.

Растянул лицо в кошмарной улыбке.

Гурвинек успел подумать: «Надо было слушаться Якута».

Получил две пули в грудь и одну в голову. Шатнулся, осел, сполз к колесу машины, – в такой же позе, как еще минуту назад спал.

Джинн, наконец, окончательно затих; только умирающий костер шкворчал от капающего в огонь жира c его щек.

Оболочка Димы Солдата, не переставая улыбаться, разжала пальцы, державшие ствол. С легкостью выдрала нож из березы, отшвырнула его в темноту лесополосы и вышла на поляну. Открыла заднюю дверь машины, выволокла сумку, бросила ее на землю: с раскрошенной правой рукой делать это было неудобно, но демон справился.

Отцепила второе дно, вынула оттуда мобильный телефон.

Нажала кнопку включения, переломанными пальцами откинула крышечку, вытащила антенну. Оранжевый свет экранчика «Моторолы» отразился в светящихся злой радостью глазах, уже не принадлежавших Диме Солдату.

Оболочка набрала прочно засевший в памяти своего бывшего владельца номер, поднесла трубку к уху. Ответили после первого же гудка.

– Вы что там устроили, пидорасы?! – сказали из телефона вместо приветствия. – Вся область на рогах стоит, мне от Виктора Федоровича из министерства уже звонят!

– Тебя уже нет, – сказал спавший под курганами.

– Это кто? – злобно спросили из трубки после короткой паузы. – Тебе пиздец! Сука, я тебя найду, ноги повыдерги…

– У меня мало времени, – перебил демон. – Начиная с этой минуты, твоя жизнь – это моя ошибка. Которую я скоро исправлю.

Не нажимая отбой, оболочка Димы Солдата бросила кирпич «Motorola MicroTAC AMPS800» себе под ноги.

Подняла с земли банку тушенки.

Двумя ударами проломила ею себе висок, не обращая внимания на приглушенные возмущенные выкрики из телефона.

Сложилась, рухнула, уже не дыша.

– Два, один, – досчитала Ляся в лесополосе.

Медленно убрала руки от ушей. Открыла глаза, настороженно огляделась по сторонам.

Расплылась в нечеловеческой улыбке.