За невозможной дверью, которую решительно рванул на себя завскладом завода «Аксайкардандеталь» Костопаров, оказался он сам – только в полном одиночестве. Невозможный Костопаров смотрел на настоящего с легкой улыбкой, сложив руки на груди. Вокруг не суетились дети (их у заведующего было шестеро, все – с разницей в год), не гремела посуда, не кричала вечно раздраженная и постоянно беременная Людка. Не доносился из-за окна лай брехучей соседской Чапы. Да и окна, собственно, никакого не было: невозможный Костопаров как бы парил посреди огромного пустого пространства, залитого добрым светом. Но это обстоятельство не показалось заведующему странным.

Гораздо сильнее настоящего Костопарова поразили две вещи.

Первая: белый свет ничем не пах. За дверью не было пыльной духоты заводского склада, домашней вони детского говна и бесконечно варящейся на кухне капусты. Костопаров всегда ощущал запахи очень остро, даже болезненно. Полное их отсутствие омывало его сейчас, как поток чистейшей воды.

Вторая вещь: руки его невозможного двойника. Они были чистыми, гладкими, красивыми. Руками, привыкшими к клавишным инструментам, а не к ящикам с карданными шарнирами АА160 (ГОСТ 13758-89), – настоящий Костопаров шел к должности заведующего долго, честно, со всеми остановками, начиная с сопливого грузчика-помогайки, и руки у него выглядели соответствующим образом. Так вышло, жизнь заставила. Оно и нормально в итоге получилось. Не хуже, чем у других. Костопаров ни о чем не жалел – и давно не вспоминал, как мечтал в детстве о музыкальной школе, о прохладной гладкости клавиш фортепиано, о возникновении гармонии из движений его пальцев…

Завскладом «Аксайкардандетали» Костопаров шагнул в добрый свет.

Дверь, висевшая в воздухе прямо посреди его небольшого кабинета, захлопнулась.

То, что вышло из нее через несколько секунд, больше не было Костопаровым.