Пуху пришлось в очередной раз привыкать к новой жизни – и горько сожалеть о той, которую он совсем недавно считал невыносимой. Заседания Новой Революционной Партии теперь проходили у них на кухне почти каждый день: сбивчивые речи, матюки, сигаретная вонь, кислый пивной запах.

– Стабильность, стабильность, стабильность и еще раз стабильность! – доносилось с кухни.

– Но сначала – санация ельцинских кровопийцев!.. Или как там, Борисыч, кровопиец?

– Не следует скатываться в такие примитивные оскорбления. Пиши: «ненасытных пиявок, присосавшихся к телу многострадальной России».

– Вот что значит – ученый! Охуеть не встать! Голова-а-а!

– Про Ельцина, про Ельцина вверни!

– И про жидов!

– Армен, прекрати, мы же серьезные люди, а не баркашовцы какие-нибудь. Нам нужна великая Россия!

– Стабильная, я подчеркиваю, стабильная, стабильная и еще раз стабильная Россия! А уже потом – великая!

– Величие невозможно без стабильности, а стабильность недостижима без санаций!

Всё это продолжалось по кругу с незначительными изменениями в эпитетах и обзывательствах; когда дело доходило до санационных списков (к концу вечера незаметно превращавшихся в расстрельные), революционеры начинали сраться между собой – и откладывали окончательное решение вопроса до следующего собрания.

Поначалу Пух со злорадным нетерпением ждал возвращения мамы с работы: уж она-то, казалось, положит конец всему этому бесконечному реввоенсовету и отругает отца за свинарник, в который неизменно превращались после заседаний кухня и уборная. Но нет: мама обреченно вздыхала, ни с кем не здоровалась, молча проходила в родительскую спальню – и сидела там допоздна со своими финансовыми документами.

Несколько раз Аркаша слышал, как они с отцом ругаются по ночам за стеной: вопреки давно сложившемуся сценарию, Натан Борисович шепотом орал, а мама издавала безразличные реплики, большинство из которых звучали как «Натан, пожалуйста, заткнись и дай мне поспать».

Так выяснилась и причина, по которой мама пару недель назад не дала Натану Борисовичу денег на осуществление революционной деятельности.

– Потому что ты мудак, Натан, – донеслись одной ночью из-за стены немыслимые для Софьи Николаевны слова.

Майские праздники, то есть, выдались для Пуха рекордно мучительными.

Несмотря на уже совершенно летнюю погоду, на улицу ему не хотелось.

(На самом деле, конечно, очень хотелось.)

Просто Аркаша не хотел признаваться себе, что боится встретить того странного и явно ненормального пацана, что недавно ломился в их квартиру. Казалось бы, после всех прошлогодних приключений какой-то случайный психбольной не должен был его пугать, но… Пух не знал, что «но». Чувствовал где-то глубоко внутри: лучше уж слушать доносящуюся из кухни хренотень про стабильность и санации, чем еще раз увидеть то, что он увидел через дверной глазок.

Даже «сникерсов» больше не хотелось.

(То есть, конечно, очень хотелось, но было страшновато идти за ними на ЦГБ.)

Изгнанный из кухни в гостиную, Аркаша стал проводить почти всё свое время с дневником.

«Когда перед тобой стоит цель совершить революцию, – делился он наблюдениями с потомками, – надо брать и делать, а не тратить время на ненужную болтовню! Нельзя поступать так, как папа…»

Он подумал, зачеркнул слово «папа», потом еще немного подумал – и жирно замалевал его в несколько слоев. Исправил на «один родственник». Продолжил: «…и целыми днями пить пиво и водку на кухне. И курить нельзя! Все, кто вошел в историю, были решительными и бесстрашными!».

Последнее предложение Аркаше так понравилось, что он два раза аккуратно его подчеркнул. Хотел было развить мысль, – но остановил ручку на полпути к странице.

Решительными, значит. И бесстрашными.

Захлопнул тетрадь, решительно запихнул ее в ящик со школьными принадлежностями и бесстрашно обулся, стараясь не обращать внимания на уже начинавшееся в кухне очередное заседание революционеров.

Шел по улице Варфоломеева в сторону ЦГБ, думал: нельзя врать потомкам! Они это так или иначе почувствуют (или, чего доброго, узна́ют из альтернативных источников). Надо подкреплять свои слова делом! Непонятно вообще, чего он засел дома и накрутил себя какими-то дурацкими придумками!

– Мальчик, мальчик, – вдруг тонко запищал кто-то сзади. – Мальчик! Эй!

Пух с удивлением и легкой неприязнью осознал, что обращаются к нему. Обернулся. Точно: через двор ближней пятиэтажки в его сторону бежал какой-то мелкий, лет семи-восьми, пацан.

Аркаша поднял брови и оглянулся по сторонам, – нет, никаких других кандидатов в «мальчики» вокруг не наблюдалось. Буркнул:

– Что?

Всё это выглядело как-то подозрительно и ненатурально, как сцена из черно-белого фильма про пионеров.

– У нас там мячик закатился, помоги достать!

– Куда закатился? – спросил Пух.

Мелкий к этому вопросу оказался почему-то не готов – стал суетиться, показывать вглубь двора и хныкать.

– Там, ну, мячик, мы достать не можем, Серого мамка убьет…

Аркаша хотел было развернуться и пойти дальше своей дорогой, – но устыдился перед потомками. Решительность и бесстрашие! И готовность помочь ближнему! А если не ближнему, а просто какому-то придурку с района, то так даже лучше: получится бескорыстнее и самоотверженнее. Сделал серьезное лицо:

– Ладно, что у тебя там? Где?

Малой вприпрыжку (и тоже как-то, подумалось Пуху, неестественно, преувеличенно) понесся в сторону арки, ведущей в соседний двор.

Аркаша пошел следом.

Посреди сумрачной арки, пахшей одуванчиками, кошками и говнецом, мелкий вдруг остановился, шлепнул себя по щеке и заголосил:

– Мальчик, я же тебе ничего не сделал, ты зачем дерешься?! Мальчик, не бей меня! Ну ма-а-а-альчик!

Каждого «мальчика» сопровождала несильная, но звучная пощечина самому себе.

Пух не успел даже подумать о том, как много вокруг развелось сумасшедших, наркоманов и просто очень странных людей, как в арку вдвинулись трое пацанов примерно его возраста и начали розыгрыш явно давно отработанного спектакля.

– Слышишь, – загудел первый, – ты че до мало́го доебался? Это брательник мой, ты че, слышишь?!

– Ты попал, понял, – подхватил второй. – По на́туре беспредел, это че такое вообще?!

– Я за братана ему щас ебучку разорву, – вскинулся третий и рыпнулся к Пуху, занеся правую руку для удара.

Аркаша успел подумать: интересно, чей из них все-таки был брат? Или это вообще левый подставной сопляк?

Еще успел подумать: так, как этот тип, не бьют. Как бьют по-настоящему, Пух раньше видел. Сейчас остальные двое кинутся, с понтом, удерживать атакующего. После чего ему, Пуху, предложат откупиться от неминуемых пиздюлей. Сходил, называется, за «сникерсом».

И еще успел: вот бы сейчас провалиться в розовую вату…

И еще: а вдруг где-то рядом сейчас Шаман, и, если громко закричать, он услы…

Аркаша встретил третьего «брата» ударом в лицо. Кривым, неловким, слишком медленным, слишком вязким, – но настоящим.

…Били его долго, но бестолково и тоже не слишком умело. Раскровили губу, рассекли бровь, порвали футболку, перепачкали пинками. К избиению присоединился даже мелкий сучонок: несколько раз неожиданно ощутимо пнул уже лежавшего на земле Аркашу по ребрам.

– Вы что творите, мрази?! – гулко сказал кто-то из арочного входа. – Втроем на одного, совсем уже срам потеряли!

– Вчетвером, – вякнул мелкий «брат».

Один из гопников смерил прохожего взглядом (пожилой, но широкоплечий, с лютым взглядом и явно спортивным прошлым), мелко сплюнул на пытавшегося отскрести себя от асфальта Пуха и мотнул головой в сторону противоположного выхода.

– Прем, Стасян. Хуй с ними тут со всеми.

Аркаша не очень хорошо помнил, как невесть откуда взявшиеся люди помогали ему встать, отряхивали и задавали дурацкие вопросы, на которые он то мотал головой, то кивал – наугад.

– Сотрясения нет?

– Голова не кружится?

– Кости целы?

– Имена запомнил?

– Надо отвести куда-то, родителям позвонить?

Совсем не помнил, как оказался у собственного подъезда – один, без провожатых. Умылся у колонки во дворе, стараясь не задеть прилепленный кем-то на бровь лейкопластырь.

Больше всего болела правая рука – та, которой он ударил нападавшего. Аркаша тревожно ее осмотрел: распухла, но кулак вроде сжимался; кажется, он ничего не сломал. На всякий случай сунул, кривясь, поврежденную кисть в карман штанов: думал почему-то, что из-за нее родители будут психовать сильнее всего.

Вдруг замер.

Всё еще кривясь, вынул из кармана купюры, взятые из дома на «сникерс».

Посмотрел на них, не веря своим глазам.

Не отдал! Не повелся на дворовый гоп-стоп!

Больно было даже улыбаться, но Аркаша расхохотался в голос. Довольным, счастливым смехом.

Следующая запись в дневнике про решительность и бесстрашие сложилась у него в уме сразу и полностью – от первого слова до последней точки. Оставалось только перенести ее на бумагу.

Уже не морщась от боли и не пряча руку, Пух решительно (он вот только теперь осознал, что в действительности означают эти звучные пионерские слова) рванул на себя подъездную дверь.