Шаман опустился на кухонную табуретку, оперся локтями на стол и опустил голову. Последние слова Крюгера звенели в ушах: «Только без меня!».

Подумалось: может, и правда лучше без нас.

Всех нас.

Зачем суетиться, если всё без толку? Чтобы пережить очередной пиздец, как в прошлом году, и сразу погрузиться в следующий, еще более беспросветный? Каким-нибудь чудом выбраться и из него, и угодить во что – во взрослую жизнь?

Саша скривился. За последние месяцы он понял, что взрослые бесконечно творят такую же, если не худшую, хуйню, как он и его ровесники.

Все, кого он знал, окончательно запутались в своих жизнях.

– Э! – сказал Крюгер окружающему их мраку. – Ну и где ты шароебишься? Делать-то нам дальше что?!

Никто не ответил.

Ноги свечного Деда Мороза расплылись по клеенке белесой лужей, фитиль испустил последнюю струйку дыма и погас. Стало еще темнее.

Пух, пряча глаза, завертелся на своей табуретке. Сказал нарочито беззаботным голосом:

– Вить, а можно я в серванте свечи поищу?

Он не знал, есть ли у Сухомлиных сервант (хотя, по его опыту, сервант был у всех) и откуда там могут взяться свечи, но с зовом невозможной двери справляться больше не мог.

Тот Крюгер, которого Аркаша знал с первого класса, сказал бы какую-нибудь гадость, обозвал друга лохом, тупо пошутил или всё это сразу. Сегодняшний Крюгер вяло махнул в сторону гостиной.

– Только это, там осколки на полу. Наебнешься – я тебя в больничку не попру.

В любой другой ситуации Аркаша отказался бы от идеи шляться по чужой темной квартире, усыпанной к тому же осколками, от которых можно было заработать заражение крови. Сегодня он молча встал и вышел в коридор.

Шаман вдруг спросил:

– А Новый где? Только что же тут был.

Витя повернулся, начал что-то говорить, осекся и замер.

Табуретка, на которой еще недавно сидел Степа, была пустой.