Они практически обанкротились. Сначала Леша сопротивлялся — нанял управляющего, уволил его и нашел другого, но рейтинг глэмпинга продолжал падать, пока не опустился до единицы. Судя по отзывам, в глэмпинге был полный бардак: постельное белье не менялось после предыдущих гостей, территория не убиралась, часть мебели сломалась, а один раз ночью была пьяная драка, чуть не закончившаяся поножовщиной. Леша порывался переехать обратно в Асташово и вторую половину сезона управлять глэмпингом сам — Аня сказала, что разведется. Он сдался, отменил бронирования на август и сентябрь, вернул предоплаты, после чего денег не стало совсем.

На счету был ноль, они жили на кредитные карты в пустующей квартире эмигрировавших друзей и оба искали работу. Дом вместе с глэмпингом стоял на продаже, но звонков не было совсем из-за сумасшедшей цены: Леша включил в нее и стоимость участка, и стоимость всей стройки. Аня понимала, что за такие деньги у них никто глэмпинг не купит, но молчала, потому что не хотела, чтобы его кто-то покупал.

Лев обрадовался возвращению в Москву точно так же, как радовался переезду из нее, к счастью, характером он определенно пошел в отца. Он совсем ничего не понял, по его мнению, в последнюю ночь в деревне он просто лег спать, а проснулся уже в больнице, где ему объяснили, что он съел что-то плохое. В больнице ему не очень понравилось, но, выписавшись, он с удовольствием рассказывал о ней бабушке с дедушкой как о большом приключении.

У Ани же начались странные фобии, меняющиеся каждый день и поглощающие все большие куски жизни. Она вздрагивала от шорохов, выкидывала упаковки еды, если ей казалось, что она заметила прокол, выливала воду из бутылок — вдруг те были вскрыты. Начала бояться соседа по лестничной клетке, который, как ей казалось, странно на нее смотрел, затем маленькой собаки, жившей двумя этажами выше. На улице ей постоянно мерещилось, что лица некоторых прохожих похожи на лица людей из Асташово. Она перестала бегать, а затем и вовсе выходить из дома. К декабрю она стала бояться принимать душ, вид льющейся воды вызывал у нее панические атаки.

Леша уговорил ее обратиться к психиатру, тот выслушал ее выдуманную на ходу историю, мол, пьяный мужчина внезапно напал на нее в подъезде и угрожал ножом, принялся о чем-то рассуждать с умным видом — Аня смотрела, как двигаются его губы, и не слушала — и наконец выписал таблетки. От них она стала спокойной, даже слишком, и теперь сама себе напоминала робота, но, по крайней мере, она начала мыться и потихоньку выходить из дома.

Про ту ночь в Асташово она рассказала только Леше, в больнице соврала, что готовила обычную еду и не понимает, что случилось: может, туда попало моющее средство, или дело было в грибах, которые она купила с рук, а потом она голосовала на трассе, узнав, что бабушка увезла мужа и сына в больницу, и на нее напал водитель. Никто не погиб, и никто из больницы не позвонил в полицию. Аня не понимала до конца, верит ей Леша или нет. Наверное, верил.

Иногда ей снились кошмары, а иногда один и тот же очень спокойный сон, будто она едет на эскалаторе и вдруг видит, как из пальто человека, стоящего перед ней, начинает лететь пепел. Каждое утро она начинала с новостей на разных языках в надежде прочитать, что почти две сотни людей по всему миру в одно и то же время рассыпались в прах, представляла, как соберется оперативная группа из представителей разных стран, как все забудут разногласия и начнут вместе пытаться понять, что объединяло всех этих людей, живших в США, Бразилии, Франции, России, на островах в океане, почему это произошло именно с ними и как это вообще возможно. День за днем новости были прежние.

В марте она наткнулась на видео, снятое на ступеньках здания французского министерства, и смотрела его по кругу. Леша перегнулся через плечо и спросил:

— Он на французском говорит? Кто это?

— Не знаю, я не слушаю, — ответила Аня.

Она и правда не смотрела на объясняющего что-то журналистам мужчину, только на задний фон. На нем последний владелец недавно национализированной усадьбы Марк Бинош и его жена Катрин выходили из здания, спускались по ступенькам и выпадали из кадра.

— Месье Бинош! — кричал кто-то из журналистов.

Аня прокрутила видео и посмотрела еще раз. А потом еще раз.

— Ты пароль от «Паранормальной России» поменял? — спросила Аня. — Не могу войти. Интересно, знают ли они, как выглядят Марк Бинош и его жена.

— Я аккаунт удалил, — ответил Леша. — Ну их к черту, не хочу больше это читать. Можешь попробовать сама зарегистрироваться, но там непросто теперь это сделать: вход только по приглашениям.

Леша нашел работу, которую он возненавидел сразу, но зато к апрелю они начали восстанавливаться, сняли нормальную квартиру, перестали экономить. Он рассчитывал, что после продажи глэмпинга они смогут купить квартиру и машину, однако звонков по-прежнему не было.

Осенью они поехали в Северную Италию, остановились в Милане и оттуда ездили на озера и по окрестным городам. В один из дней Леша со Львом пошли в музей науки, Аня оставила их, чтобы пройтись по магазинам, и направилась в место, в которое, по словам знакомой, ходят сами миланцы, — небольшую тихую улицу с несколькими магазинами. Один из них знакомая особенно рекомендовала — там хамоватая, по ее словам, продавщица с отличным вкусом собирала платья нишевых итальянских дизайнеров.

Аня прошла через замок Сфорца, немного погуляла по слишком людному, но приятному парку, миновала площадь за ним и вышла на тихую улицу. Маленький магазинчик она заметила сразу, но сначала выпила кофе и съела прекрасный канончини в баре рядом. Довольная и расслабленная, она зашла в магазин, косясь на продавщицу — красивую итальянскую сеньору со слегка брезгливым выражением лица. «Только не вздумай говорить с ней на английском, — предупреждала знакомая, — у нее ужасный характер». Продавщица не обращала на вошедшую никакого внимания.

Аня перебирала платья на вешалке в центре магазина, они и правда были красивые, но слишком подиумные, она не могла представить, что наденет такое и выйдет на улицу, к тому же за последние полгода она порядком растолстела. Она наткнулась на синее относительно простое платье, вытащила его из кучи и поняла, что в принципе оно может на нее сесть. Звякнул колокольчик: кто-то зашел внутрь.

Она хотела спросить у продавщицы, можно ли примерить это платье, подняла глаза и увидела стоявшую по другую сторону вешалки высокую рыжую девушку. Аня вздрогнула. У девушки была необычная внешность. Точно не итальянка, но и на славянку не похожа, национальность не понять. В ее лице было что-то неуловимое, объединяющее ее с людьми из Асташово: непривычные черты, отблеск другого века. Они встретились взглядом.

«Ведьма дылдой была, — вспомнила она слова девочки. — Тебя на полголовы выше. И у нее нос был длинный и острый». Девушка вскользь посмотрела на нее сверху вниз и вернулась к платьям.

— Ефросинья? — тихо спросила Аня.

На мгновение у девушки расширились глаза, она мельком посмотрела на Аню, отвернулась, вытащила черное, очевидно неподходящее ей платье, показала его продавщице и затараторила на итальянском. Продавщица размахивала руками и практически кричала в ответ, понять, ругаются они или просто так эмоционально разговаривают, было невозможно.

Аня не могла пошевелиться. Девушка была очень худой, плащ на ней болтался, она выглядела изможденной, как человек, внезапно сбросивший разом с десяток килограммов и оказавшийся на грани истощения. Она договорила с продавщицей, повесила платье на место, убрала за ухо прядь рыжих волос, крикнула «чао» — единственное, что Аня поняла, — и стремительно вышла из магазина. Колокольчик звякнул снова.

Опомнившись, Аня перебросила синее платье через вешалку и бросилась следом, не обращая внимания на возмущенные возгласы продавщицы. Выбежала на улицу и успела увидеть, как рыжая закидывает сумку в корзинку велосипеда, запрыгивает на него и уезжает прочь с нехарактерной для миланцев скоростью. Бежать следом не имело никакого смысла. Аня стояла посреди улицы, пока девушка не скрылась из вида, и от шока не могла двинуться с места.

В ту ночь она не спала, перебирая в мыслях, что она должна была сказать, как объяснить, как рассказать все, что она видела в Асташово. О немного безумной Синдерелле и ее доме, о спасшей Анину семью умирающей старухе, о Палне, Сереге и Василии. Она должна была просить ее остановить это. Простить их. Эти мысли вытесняли другие — стоило ли вообще пытаться с ней заговорить, на что способна женщина, сотворившая такое, и не придет ли она за узнавшей ее незнакомкой. Аня лежала в темноте, прислушивалась к звукам ночного Милана и боялась услышать шаги на лестнице.

На следующее утро она сказала, что хочет снова походить по магазинам. Леша и Лев отправились в очередной музей, а она вернулась в тот маленький магазинчик с платьями и на смеси английского и итальянского пыталась выяснить у продавщицы, видела ли та до вчерашнего дня высокую рыжеволосую девушку. Продавщица говорила только на итальянском и не сильно пыталась помогать, а в конце почти сорвалась на крик. Аня ушла ни с чем, долго брела по улице, по которой умчалась девушка, рассматривала окна и балконы, но не нашла ни намека, что где-то здесь живет ведьма из Асташово. Впрочем, возможно, это была не она.