Матушка принесла мне сию неожиданную весть с «доставкой на дом». В мою часть дома.

Вообще, мы редко до наступления тьмы расходились по своим частям нашего нового жилища. Чаще всего мы проводили время вместе в родительской части дома. Это где каменные столик и табуреточки во дворе.

Мои хорошие решили жить там, а дворик с рыбками пока что «ничей». Он — для совместного любования и откармливания «удачных» карпов.

И только после ужина, совместного досуга, обсуждения всяких событий, мы «расползаемся» в свои «покои». Ужин у нас теперь чаще всего готовит кухарка по фамилии Лю. Дальняя родственница ассистента режиссера Лю.

Дядя Цзялэ — к хвостикам в двор с красным кленом.

В том же дворе, но во входной зоне, с окнами на север, у нас кухня и основная часть подсобных помещений.

И там же, но в боковых постройках, расположились: кухарка с помощницей по дому (Чу-четыре, они множатся, эта вот — дальняя родственница верной Чу Суцзу) и садовник. Даже с «малоуходным» садом совсем уж запускать его нельзя.

А крепкий дядечка — деревенский родственник оператора Бу — так-то бывший военный. С частыми разъездами телохранителей нам спокойнее, когда на хозяйстве остается дядя дяди Бу. Блин, всегда путалась с родственными связями.

«Водитель» Цуй получил помещение во боковой части рядом с родителями.

Ещё и осталось место для гостевой комнаты. Там остается братик Ли Чжун. Мы его периодически «прихватываем» из школы, когда его родители задерживаются в ресторанчике. В одном из: они же расширились, причем (тьфу-тьфу-тьфу!) весьма успешно.

Брательник-подельник тогда берет с собой домашку. Шкаф с одеждой для него — не проблема. Мы сначала ужинаем, потом делаем уроки за соседними столами. И немножко упражняемся в актерском мастерстве. Ворона дает брату уроки, как развить мимику.

Вообще, в традиционных домах сыхэюань (а наше жилище проектировалось по образу и подобию, но в современной интерпретации) боковые дома занимают дети хозяев дома.

«Обслуга» заселяется во входную зону. Это где кухня, кладовые, прачечная, туалеты и прочие полезные в хозяйстве помещения.

Традицию мы соблюдать не стали. Да и к туалетам, точнее, санузлам со всеми удобствами, бежать через весь двор не приходится. Они у нас поближе обустроены. И ещё несколько, попроще, в боковых домах.

И не такие, как в деревенском доме бабушки и дедушки Ли. То бишь, не чаша «Генуя», а нормальные такие удобства.

Извините, что затрагиваю столь чувствительную тему, но удобства — это важно.

Эта ворона после ужина топает в двор магнолии.

Шу обитает рядом со мной. С одной стороны — «воспитательница». С другой — Ух, с выходом в вольер и на обширную придомовую территорию.

Пока у меня не прям всё идеально обустроено, только самое главное. Весь функционал. Своя мини-студия — как «тихая комната» в городской квартире, только ещё более продуманная.

Есть комната со стеклянной стеной — для танцев. Там тоже сделана звукоизоляция, но не такая «конкретная», как в студии.

А двор зимней сливы (где прудик с карпами), хоть и обставлен, но пустует.

Это грустненько, но Мэйхуа непоколебима: пока Хан слишком мал, чтобы носиться у кромки пруда. А заставить мелкий электровеник смирно себя вести — задачка со звездочкой.

Как думаете, в Солнышке с этим справятся?

Мы пока что только заявку подали. Вступительные тесты пройдут в июле. Хан умничка у нас, должен все их тесты отщелкать, как орешки.

Для этого умнички батя с дядей Цзялэ соорудили игровую комнату со скалодромом, турниками, игрушками… Рай для пацана!

К слову, именно это занятие уберегло моих родных от совершенно лишних переживаний. И телодвижений резких, что непременно были бы следствием переживаний.

Когда мы улетели в Гонконг в октябре, мужчины занялись обустройством нового жилища. Первые дни там вообще не было интернета. Ещё и праздники — мастер пока приехал, пока подключил…

Мужчины же уже дошли до обустройства комнаты пацанской (да и девчачьей, у нас равноправие в семье!) мечты. Первые сорок лет детства — самые трудные в жизни каждого мужчины.

Как следствие, они ухитрились всё сделать для мелкого, да ещё и пропустить мимо ушей (и глаз) скандал. Не красота ли?

Красотенюшка!

Ещё из красивого: любование разными двориками в разные времена года. Это не может надоесть. Осенью мы частенько ходили всей семьей во двор с красным кленом. Весной — млеем от распустившейся во всей красе магнолии. Летом, как и зимой, тусить будем во «дворе камня».

Летом от камня прохлада, а зимой простор и резные тени от сосен на снегу.

Потом — в двор с зимней сливой, восхищаться её бурным цветом. Ну и карпов подкормить — это занятие круглогодичное. Вообще, садовник Бу и рыбок тоже обихаживает. Нравятся они ему.

Мне тоже нравятся рыбки. Наши.

Но не та, что рыба-телескоп.

Они там в агентстве совсем уже того? Думают, мы после всех безобразий их рыбоньку пустим в наш пруд?

Нет, серьезно, я всё понимаю. Когда кто-то вкалывает за троих (один мой бывший коллега здесь ввернул бы слово «вджобывает»), а кто-то просто красивая.

Причем гонорар у красивой в разы больше, чем у тех, кто тянет на себе проект. И речь не только о вороне. В той же «Радости бытия» весь актерский состав выкладывался по полной. Лишь бы наполнить жизнью, эмоциями кадры с золотой глазастой рыбой. Или те оставались бы пусты, что рыбий взгляд.

А фанаты бы всё равно пищали: «Она така-а-а-ая красивая!»

Ох уж мне эти мемберы ассоциации внешности! Он же (чуть более иронично) клуб ценителей обложек. Тут есть и такое, и выражения соответствующие в языке придуманы.

Почему? Потому что это уже массовое явление. Множество китайцев оценивают других только по внешнему облику.

«Внешка» — как первичный фильтр. Не прошел? Фу, отброс.

Красота — как валюта. Ты хорошенький? Ты нам нравишься, ми-ми-ми, ути сладкий пирожочек. Ты ценен и любим. Мы купим весь твой товар, только улыбнись. Да, и скидку предоставим, как устоять перед таким обаятельным лапушкой⁈

Тьфу.

Обсуждение чужой внешности — как норма. И как некий код общения среди «своих». Таких же «обложковых» (поверхностных) эстетов.

Ворона за эстетику! За красоту в разных её проявлениях! Но не за то, чтобы делать из наружности — культ.

«Легко тебе говорить», — однажды получила я в споре довод. — «Ведь ты сама хорошенькая с самого детства».

Это так. И эта ворона благодарна родителям за отличную генетику. Но даже я не «молюсь» на свою красоту.

Не трясусь над каждым микровыражением: а не сделает ли оно меня в кадре уродиной? Если я покажу неидеальность, мои фанаты меня заклюют?

Сама заклюю того, кто крякнет мимо кассы за «некрасивое», но правильное выражение.

Вы ещё Мэй не видели, где её личико искажено горем. А где она верила, что отомстила за родителей, там же настоящая гримаса, смесь ненависти и торжества.

Она — я — там отталкивающая. И одновременно — это гипнотическое зрелище, от которого невозможно отвести взгляд.

Не мои слова, а Яна Хоу. И тех, кому он позволил взглянуть на отснятый материал.

Помочь золотой рыбке, чей главный (он же ультимативный) скилл — быть красивой?

— Мама, ты им ответила, в каком из озер уместно правильно утопиться всем их работничкам, начиная с главной рыбы? — выпалила я на одном дыхании. — Озеро Хоухай, скажем? Или в парке Бэйхай есть отличный водоем. Да хоть бы и Озеро Лотосов, если их алчные душеньки жаждут чего-то нежного и возвышенного.

В красивые места их посылала, если что. Особенно последнее в сезон цветения. Он в июле.

Мне, повторюсь, чувство прекрасного не чуждо.

Эти людишки сбили ворону с полета творческой мысли. Самоликвидироваться в водных глубинах — меньшее, чего мне хотелось им пожелать.

Ладно. Я не всерьез. Впрочем…

— Милая, я сказала, что их просьба весьма неожиданная, — улыбнулась моя воспитанная мать. — На неё невозможно однозначно сходу дать ответ.

— М-м, ты решила потомить их ожиданием? — оценила ворона садистский ход мысли матушки. — Рыбка в маринаде будет. Маринад, соль… О, можно ещё в озеро Цзечи их послать. Как раз и промаринуются в соли в Юнчэне, как надо. Но там мелко… Зато красиво. Пусть с вертолетов прыгают, причем без парашютов. Это будет красивый, бессмысленный, но полностью оправданный финал для рыбной саги.

Самое то: место с историей в четыре тысячи лет. Лускую соль там добывают. Озеро соленое, потому нередко называемое «Китайское мертвое море».

Для «акварельных» вод ещё не сезон. Это когда микроводоросли цветут и окрашивают воды в разные цвета. Как акварельная палитра вечно юного бога-художника.

Воистину: стоит подумать, что уже так много всего в Китае увидено, понято и стало привычным, и вряд ли уже что-то сможет удивить… Так новая воронья родина подкидывает ещё уголок, осколок мозаики под названием Поднебесная.

Как бы спрашивает беззвучно: а как тебе такое?

А, ворона?

И нечего вороне ответить. Только клювом молча: щелк-щелк. Ведь отпавшую нижнюю челюсть (полуклювие) к верхней прижимать приходится в ручном режиме.

Мы там, в палитре этой акварельной, как начнется новый сезон водорослевого красочного буйства, как раз хотим обновление рекламы для «Яркой жизни» снять.

Они в полном восторге от роста продаж всех моделей курточек, что хоть раз засветились на Мэй-Мэй. И не только в рекламе, но и просто на случайном кадре, сделанном в аэропорту Гонконга каким-то туристом с материка.

И бюджет на этот год на работу со мной у них внушительный утвержден.

Пока недостаточно жарко, и в местной версии Мертвого моря водичка серебряная. Эффект от высокого содержания соли. Тоже красиво. И храм там древний, ещё при династии Тан построенный, великолепен.

Могут помолиться богу соляного озера за рыбень свою распрекрасную.

Правда, в соленой воде Юнчэна рыбы не живут… Но это уже другой вопрос.

— Милая, — улыбнулась Мэйхуа. — Забудь. Я вижу, что ты очень занята. Не отвлекайся.

Что навело её на эту мысль?

Я потянулась, чтобы помассировать виски — немного помогает сосредоточиться.

— Упс, — пальцы наткнулись на ручку, воткнутую в основание хвоста.

Ноутбук в сервисе, обещали его уже завтра вернуть. Записи от руки.

Действительно: когда ворона начнет сходить с ума, она никому об этом не расскажет. Но будут знаки.

Вернемся к идеям, как небанально (или банально, но офигительно красиво) обыграть свободу в клипе. Эта монголоидная с жабрами весь прогресс…

Стоп.

Монголия. Внутренняя. Степь. Бескрайняя зеленая, укрытая нежными цветами, как ковром, степь. Под невообразимой синевой неба: как сапфиры расплавили, выплавив чашу, а затем подвесили сапфировый кубок над миром.

Степная синева небес — это и есть свобода. И ветер, играющий с гривами лошадей. Непременно белых! Да по серебряному лугу, чтобы стебли полыни колыхались серебряным морем.

Серебристые соленые озера мы встречали. А море колышущегося травяного серебра?

И звезды. Когда глубокая синь вспыхнет закатным заревом, чтобы после наполнить кубок до краев черничным соком. И искрами звезд. Они — как капли слез радости на ресницах.

— Ручка? Где моя… — пальцы наконец вытянули ручку из волос. — Ага, попалась! Мгновение — стоять. Бояться! Я тебя ещё не оформила в иероглифах.

Я записала идею. «Широкими» мазками, потому как свобода — это не про узкие, четко очерченные рамки.

— Чешуей рыбки снулой вдохновенье блеснуло… — бормотала иронично.

Довольная собой по самые уши. В них звучала атмосферная, глубокая и переливчатая песня двух киборгов. О свободе.

А на следующий день на нас устроили засаду.

И мы в неё попались.

А кто бы не попался? Шу, тренированная защитница, растерялась не меньше, чем эта ворона.

Кажется, надо обрисовать всю картину.

С самого утра лил дождь. Небо затянуто хмарью. Ворота школы открыты, перед ними ожидают задержавшихся деток родители.

Вид сверху: мокрый асфальт, по воде барабанят капли, тут и там «кляксы» зонтов. В основном черных. Перед школой — пешеходная зона, чтобы избежать и намека на аварию с участием младшеклассников.

Ворона в день живописи почти всегда задерживается. Мастер Ван дает наставления, я внимаю.

К выходу этой вороны в царство падающей воды и черных пятен зонтов число ожидающих невелико. Но они есть: ведь у детей здесь хорошим тоном считается учиться больше, дольше, настойчивее.

При виде меня три зонта — три «шляпки» черных гвоздей, вколоченных в дождь — разом «оживают». «Выдергиваются» и начинают двигаться ко мне.

Двое: «водитель» Цуй и «воспитатель» Шу. Они напрягаются, замечая движение сбоку. Но укладывать людей лицом в мокрый асфальт всего лишь за один шаг в сторону охраняемого объекта — превышение обязанностей.

Тем более, что под зонтом худенькая, хрупкая, и охота добавить с «х»: хлюпенькая девица.

Её зонт, как был, раскрытым полотнищем — черной кляксой — падает в лужу. Брызги и жалобный лязг спиц.

Фигурка под ним — тоже в черном — рушится на колени. В дождевой поток, здесь же устроен незаметный уклон. Капли, что те осколки, взлетают от удара острых коленок. Как в замедленной съемке.

Передо мной. В пяти шагах — расстояние безопасное.

Прилюдно.

«Твою-то дивизию!» — мысленно матерюсь я.

Узнаю ведь — личная помощница рыбы мойвы.

— Сжальтесь, младшая госпожа!

Вздрагивают тут и там зонтики. Летят с них — набок, от движения — капли.

Засада удалась, ничего не скажешь.

Удар на добивание — низкий поклон. Это когда руки на землю, лбом о землю. Коутоу.

Крайняя степень почтения, подчеркивание разницы в иерархии и покорность — той, что распласталась по асфальту.

Мэй-Мэй — медийная личность. Пройду мимо — это расценят, как лютое высокомерие. Тут дорогая частная школа, «лишних» людей мало, но хотя бы одного длинного языка хватит, чтобы закатать мою карьеру под мокрый асфальт.

Дам знак телохранителям что-то с ней сделать — того хуже.

— Поднимись, пожалуйста, — решение дается быстро.

Подбегаю и выставляю личный зонт над её головой.

Не важно, зачем она устроила это шоу. Живой человек в мокрой насквозь одежде — к простуде. А меня те двое закроют зонтами.

— Я не встану, — яростно говорит — почти рычит — худышка. — Пока вы не пообещаете меня выслушать.

— Выслушаю, — вздыхаю. — Но это единственное обещание, которое ты от меня услышишь.

— Спасибо, спасибо, госпожа, — бормочет рыбья правая рука (плавник?), спешно поднимаясь.

— В машину, — командую я что ей, что сопровождению. — Довольно на сегодня шоу.

У меня «рабочий» минивэн. В нем чего только нет, он на разные случаи рассчитан. Находятся и полотенца.

В них Шу и забинтовывает «помогайку». Делает из неё почти что мумию. Садится между нами, причем «мумию» пихает на другое сиденье.

— Говори, — велю, дабы ускорить процесс. — Цуй, едем.

«Водитель» не задает вопросов. Понятно, что домой мы отсырелого заморыша не повезем. Но и на стоянке близ школы лучше не оставаться.

Так что мы медленно и печально движемся «в никуда». Куда-то по дороге, без конкретного адреса.

— Госпожа, простите меня, — не торопится переходить к делу «мумия». — Пть-хи!

Чихает, как котенок. Вот тебе и «купание» в дождевой воде.

— Проехали, — вздыхаю. — Шу, дай девушке теплой воды.

От болезни не вылечит, но горло горяченьким смочит. Авось, тогда она быстрее выговорится и освободит нас от своего присутствия.

Готова сделать крюк и отвезти её домой. К себе, к рыбке, да хоть куда.

Помощница пьет, с благодарностью кивает.

— Я прошу лишь выслушать, — а глаза у «мумии» пылают огнем… фосфорическим? — Знаю, что прошло не так много времени. Обида не могла остыть. Я просто не могу ничего не делать, глядя, как страдает моя госпожа!

Трудно удержаться и не закатить глаза. Молчу, да и что тут можно сказать, кроме: «Раньше думать надо было»?

— Её травят. В сети — особенно. Кто-то приходит к агентству с плакатами и требованиями убрать госпожу. Все плакаты с её лицом, рекламу… Хоть той и не осталось. А недавно они подсторожили мою госпожу и облили водой. Грязной водой! На лицо, на одежду… Кричали, чтобы она убиралась из индустрии. Из столицы. В свою степь, пасти коз.

— Мой фанклуб не трогает твою госпожу, — озвучиваю официальную позицию «Крыльев», что принята под моим чутким руководством.

— Ай-ё, это не ваши фанаты, — горестно хлюпнула носом «мумия». — Это фанаты моей госпожи. Бывшие. Они считают, что госпожа предала их доверие, разочаровала.

Уместный вопрос: «Чьи это проблемы?» — застревает в горле.

Потому что она начинает плакать. Это не показная истерика, а тихие слезы отчаяния. Слезы безысходности.

— В степь, говоришь? — шумно вздыхаю. — Пасти коз? Это я могу устроить. Мы скоро будем снимать видео для музыкального клипа. Во Внутренней Монголии. Твоя госпожа может войти в массовку. Никаких миллионных гонораров. Никаких крупных планов. Может быть, мы покажем её под уродующим гримом. Или со спины, так, что её будет не узнать. Бай Хэ не сделает никаких заявлений об участии твоей госпожи. Ни подтверждений, ни опровержений. Вашей стороне лучше бы тоже проявить такт и уважительное молчание. Понимаешь меня?

Вообще, уже само моё присутствие в регионе Внутренняя Монголия поднимет волну слухов. Но какое дело до слухов вороне?

Идея (и её реализация) мне важнее чьих-то пересудов.

Запретить агентству рыбки пропиарить свою бедную воблу — вне моих возможностей. Их ответные действия станут эдаким фильтром на адекватность.

Есть оной хоть сколько-то? Поведут себя тихо. Ведь не отрицать и не подтверждать тоже можно по-разному. Так, чтобы умные поняли, а тупые «догнали», следуя подсказкам умных.

В целом, не важно, кто там войдет в массовку. Кукольно хлопать ресницами ей не дадут. Ян Хоу скорее прикопает кого-нибудь под цветочным степным ковром, чем выдаст такое в итоговом ролике.

Считать ли это помощью? Не знаю даже. Кто-то может и за унижение счесть. За тонкую месть.

Я ведь и сама не определилась, чего в моем спонтанном решении больше.