Февраль 1898 года. Холод в Лондоне был абсолютным. В лавку вошла пожилая дама, чьи руки в митенках дрожали. Она принесла веер – не из перьев, а из тонких пластин сандалового дерева, связанных шелковой лентой.

– Каждый раз, когда я раскрываю его в театре, Томас, я чувствую холод. Не прохладу, а лед, который пробирает до костей. Мои суставы каменеют, а сердце начинает биться в ритме похоронного марша. Врачи говорят – возраст, но я помню, что веер пахнет не сандалом, а пылью забытых гробниц.

Томас раскрыл веер. Аромат был сухим и едким. Он не стал махать им. Он достал щепотку талька и посыпал пластины. Тальк не осел – он начал закручиваться в крошечные воронки, словно под действием магнитного поля.

– Возраст – это лишь оправдание для тех, кто не видит физики, – проговорил Томас. Он указал на основание веера. Внутри каждой пластины были высверлены каналы, заполненные порошком антимония и солями висмута.

– Это термическая ловушка, – пояснил старик. – При движении пластин создается трение, которое активирует состав. Он не греет, он поглощает тепло вашего тела с невероятной скоростью. Вы обмахиваете себя холодом самой смерти. Тот, кто создал этот веер, знал: ваше сердце не выдержит такого резкого падения температуры. Дама закрыла лицо руками.

– Моя невестка… Она всегда жаловалась, что я слишком долго засиживаюсь в ложе оперы.

– Теперь вы будете засиживаться там ровно столько, сколько захотите, – Томас извлек пластины и заменил их на простые, деревянные. – Истинная прохлада должна освежать, а не превращать кровь в лед. Оставьте этот холод тем, у кого вместо сердца – кусок антимония.

Вещь: Предмет может украсть тепло, если его научили ненавидеть жизнь. В мире Томаса даже легкий взмах веера может стать последним вздохом осени.