Лондон захлебывался в ледяном дожде. В лавке Томаса было слышно только, как в углу вздыхает старый мех кузнечного горна. Томас сидел за верстаком, препарируя механизм карманных часов, когда дверь распахнулась с такой силой, что звякнули подвески на люстрах.

Вошел лорд Рэдклифф. Его лицо, обычно надменное, сейчас напоминало серый пепел. В руках он сжимал предмет, обернутый в тяжелый бархат.

– Она видит в нем не себя, Томас, – голос лорда был сорван. – Моя жена… она смотрит в это зеркало и кричит, что там – покойник. Врачи говорят о горячке, но я знаю: дело в стекле. Оно проклято. Томас отложил пинцет. Он не верил в проклятия, он верил в оптику.

– Положите его на свет, милорд. И отойдите. Зеркала – самые ревнивые свидетели. Это было настольное зеркало в тяжелой раме из мореного дуба. Стекло было старым, с легкой амальгамой, дающей глубокое, чуть затуманенное отражение. Томас не стал смотреть в него прямо. Он достал из ящика кусок магния и коротко чиркнул огнивом. Резкая белая вспышка на мгновение озарила лавку. В отражении зеркала вспышка отозвалась не белым, а грязно-зеленым светом.

– Дуб – дерево честное, – проговорил Томас, ведя пальцем по раме. – Но ваше зеркало – это слоеный пирог из лжи. Он взял тонкую стальную струну и аккуратно просунул её между стеклом и деревом. Струна прошла насквозь, не встретив сопротивления, но на выходе она была покрыта липкой, бурой субстанцией.

– Ваша жена видит в нем покойника, потому что за этим стеклом действительно лежит смерть, – Томас поднял струну к носу. – Запах горького миндаля и старой крови. Он нажал на скрытый шип в орнаменте рамы.

Задняя панель отошла. Между зеркальным полотном и деревянной основой была проложена тончайшая, как папиросная бумага, пластина из свинца, покрытая составом на основе фосфора и белладонны.

– Это не проклятие, милорд. Это медленное отравление воображения. Белладонна расширяет зрачки и вызывает галлюцинации, а фосфор дает это странное, «загробное» свечение, которое проявляется только в сумерках, когда ваша леди расчесывает волосы перед сном.

Томас перевернул раму.

– Но посмотрите на амальгаму. На ней выцарапан рисунок. Изнутри.

На серебристом слое был нанесен тончайший контур человеческого лица – искаженного, с проваленными глазницами.

– Этот рисунок невидим при дневном свете. Но стоит зажечь свечу – и из-за химической реакции с фосфором лицо «всплывает» из глубины стекла, накладываясь на отражение того, кто смотрит в зеркало. Ваша жена видела себя умирающей, потому что кто-то методично втирал этот ужас в её повседневность. Лорд схватился за спинку стула.

– Кто мог…

– Тот, кто подарил ей это зеркало. Тот, кто знал, что через месяц такой «терапии» она подпишет любые бумаги, лишь бы её увезли из этого дома. Посмотрите на петли рамы, милорд. Они смазаны свежим маслом. Кто-то вскрывал его вчера, чтобы обновить слой белладонны. Томас взял тряпку и одним движением стер амальгаму вместе с нарисованным кошмаром.

Стекло стало просто стеклом – прозрачным и пустым.

– Вещи – это сосуды, – старик посмотрел на Рэдклиффа. – Вы наполнили свой дом золотом, но забыли проверить, чем пахнет воздух. Зеркало теперь чисто. Но я не уверен, что чист ваш дом. Томас вернулся к своим часам.

– С вас две гинеи. Одна за ремонт стекла, другая – за то, что я не спросил, почему ваша подпись на векселе мастера по дереву так похожа на почерк вашего поверенного. Когда лорд ушел, Томас долго смотрел на свои руки. Они пахли белладонной и вековой пылью. Он знал: зеркала не лгут, они лишь показывают то, что мы боимся увидеть в самих себе.

Вещь: Зеркало – это тихий свидетель, который всегда на стороне того, кто им владеет. Оно не обладает памятью, но способно хранить яд, подмешанный в правду. Когда отражение начинает пугать, виновато не стекло, а свет, в котором на него смотрят, и те, кто стоит за спиной.