Виталина

Я уже почти спала, когда возле дома остановилась машина.

Сначала по стене спальни скользнул свет фар, потом за окном коротко рыкнул двигатель и наступила тишина. Не та нормальная ночная тишина, в которой стрекочут сверчки и иногда скрипит старая яблоня, а какая-то подозрительная. Такая обычно появляется перед тем, как кто-нибудь начинает стучать в дверь, требовать помощи или сообщать, что коза тети Нины снова выбралась на дорогу.

Я открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок.

Может, машина остановилась возле соседнего дома. Может, водитель заблудился. Может, человек сейчас посмотрит на номер дома, поймет ошибку и спокойно уедет, не вмешивая меня в очередную ночную катастрофу.

На улице хлопнула дверь авто.

Потом послышались шаги. Неровные, медленные и очень сосредоточенные, словно человек за забором впервые в жизни пользовался собственными ногами и пока не до конца разобрался с инструкцией.

Я села на кровати.

— Виии-та-а-а, — донеслось со двора. — Витали-и-и…иии… ик… на-а-а!

Я закрыла глаза.

Нет. Не заблудился.

— Свет очень моих… ик… алмаз души моей! Сахарная косточка волка моего!

Несколько секунд я еще надеялась, что это какая-нибудь чужая Виталина. В конце концов, имя не настолько редкое. Возможно, по улице ходил другой пьяный миллионер, который искал другую женщину и просто случайно остановился возле моего дома.

— Виталиночка-а-а! Ты где-е-е? Я пришел!

Раздался металлический грохот.

Надежда умерла.

Я выбралась из-под одеяла, сунула ноги в тапочки, но в темноте попала только в один. Искать второй не стала. Натянула поверх футболки халат, по дороге окончательно запуталась в поясе и пошла открывать дверь так: одна нога обута, вторая босая, волосы наверняка торчат во все стороны, а настроение уже вполне подходило для встречи с человеком, который среди ночи называл меня сахарной косточкой.

На веранде я включила свет и открыла дверь.

Костя как раз вошел в калитку.

Он остановился посреди дорожки и посмотрел на меня с таким счастливым выражением, будто добирался сюда несколько лет, пересек горы, леса и как минимум одну государственную границу, а не приехал на машине через половину города.

Машина стояла возле забора немного криво. Ключи Костя все еще держал в руке, и от этого зрелища остатки сна исчезли окончательно.

Он был в дорогом темном костюме, белой рубашке и без галстука. Верхние пуговицы расстегнуты, волосы растрепаны, одна штанина почему-то заправлена в носок. Сам он качался во все стороны, хотя ветра во дворе не было.

— Вот она, — радостно сообщил Костя ткнув в мою сторону пальцем.

— Кто?

— Ты!

— Капец...

Он поднял руку с ключами, словно собирался торжественно вручить мне награду, но по дороге забыл, зачем это делает, посмотрел на собственные пальцы и нахмурился.

— Ты сам приехал?

— Сам, — гордо подтвердил он. — Я умею.

— Что именно ты умеешь? Пить или ездить после этого?

Костя задумался.

— И то и другое. Но вместе, кажется, хуже.

Я спустилась с веранды, подошла и выдернула ключи из его руки. Он не сопротивлялся, только проводил их взглядом, а потом поднял на меня совершенно довольные глаза.

— Ты обо мне заботишься!

— Я забираю ключи, чтобы ты больше сегодня никуда не поехал.

— Забо-о-отливая моя-я-я!

— Ты совсем с ума сошел? Ты мог разбиться. Или сбить кого-нибудь.

Улыбка на его лице немного погасла.

— Знаю. Я поступил очень плохо.

Я даже не сразу нашлась с ответом. Обычно Костя начинал спорить, объяснять, давить и доказывать, что все находится под контролем. Сейчас контроля не было даже над его левым глазом, который периодически закрывался сам по себе.

— Больше не буду, — пообещал он. — Я вообще сегодня много плохих решений принял. Но приехать к тебе было хорошее.

— Это мы еще обсудим.

— Давай сейчас. Я речь подготовил.

— По дороге?

— В баре. Потом в машине. Потом забыл. Потом придумал другую. Она лучше. Там про глаза было. У тебя глаза… глаза у тебя…

Он замолчал и посмотрел на меня так внимательно, словно ответ был написан у меня на лбу.

— Какие?

Костя задумался с такой серьезностью, будто от этого зависело строительство целого района.

— Твои, — наконец торжественно сказал он. — Очень твои глаза. Красивые. Смотришь ими во-от та-а-ак, и сразу понятно: сейчас либо поцелуешь, либо ударишь. Я оба варианта уважаю.

— Господи, — пробормотала я, оглядывая двор.

К счастью, в соседних окнах свет не горел. Или все соседи уже стояли за занавесками и тихо наслаждались представлением. Учитывая наш поселок, утром я в любом случае узнаю подробности собственного ночного разговора от тети Нины. Возможно, еще и с дополнениями, которых на самом деле не было.

Костя пошел ко мне, старательно ставя ноги на дорожку. Видимо, пытался вспомнить, как ими правильно пользоваться. Потом зацепился носком за бордюр клумбы и едва не рухнул прямо на георгины.

— Осторожнее! — автоматически вскрикнула я. — Ты сейчас либо сам себя покалечишь, либо мои цветы. И предупреждаю сразу: цветы мне жалко больше.

Костя замер в очень неудобной позе, одной рукой ухватился за заборчик клумбы, второй помахал в воздухе, выпрямился и поднял на меня совершенно счастливые глаза.

— Вот видишь. Ты меня спасла!

— Я спасала свои георгины.

— Спаси-и-ительница моя-я, забо-о-тливая!

Он снова направился к крыльцу, а я пошла рядом, потому что отпускать его одного было опасно и для него, и для всего, что росло, стояло или лежало в моем дворе.

Костя добрался до крыльца и попытался поставить ногу на первую ступеньку. Не попал. Попробовал еще раз. На этот раз попал, но слишком обрадовался, качнулся назад и схватился за перила.

— Я трезвый как… как… — сообщил он.

— Конечно, конечно.

— Почти трезвый, немножко, чуть-чуть.

— Ага…

— Я внутри трезвый. Душой. А тело… — Он посмотрел на себя сверху вниз. — Это бренное тело решило отдохнуть.

— Твое тело сейчас решило убить мои георгины, сломать перила и разбудить половину улицы.

— Я георгины люблю, — возразил Костя, повернулся к клумбе и послал ей воздушные поцелуи. — Простите меня, цветочки! Я к вашей хозяйке по важному делу!

— Не ори ты блин!

— Не буду, молчу… молчу, — так же громко пообещал он.

— Вот и молодец. Телефон у тебя где?

Костя похлопал себя по карманам. Сначала по пиджаку, потом по брюкам, потом зачем-то по груди. Нахмурился, повторил все сначала и наконец достал из внутреннего кармана телефон.

Телефон был выключен.

— Он устал, — объяснил Костя и сунул его обратно. — Я тоже устал. Но я пришел.

— Это я уже заметила.

— К тебе, — уточнил он, словно существовал вариант, что он по ошибке забрел в мой двор и звал совсем другую Виталину.

Потом поднял голову и несколько секунд просто смотрел на меня. Очень внимательно. Настолько внимательно, насколько вообще способен смотреть человек, у которого один глаз периодически закрывается сам по себе.

— Какая ты краси-и-ивая у меня, — вдруг выдохнул он.

— Костя…

— Нет, ты меня не перебивай! Я все вижу. Я пьян, но глаза работают. Иногда по отдельности, но работают. Ты красивая. Вот сейчас стоишь… волосы эти… футболка… нога одна голая.

Я посмотрела вниз потом обратно на него.

— Особенно нога, — доверительно добавил он. — Очень хорошая нога. Вторая тоже, наверное. Я ее в тапочке не вижу, но верю.

— Спасибо. Теперь моя самооценка обеспечена комплиментами лет на десять вперед.

— Я могу каждый день говорить тебе ком… компли… менты.

— Не надо.

— А я буду! — Упрямо заявил он. — Утром, вечером и перед едой. Волчице надо говорить, что она красивая. Это важно. Волк сказал.

— Какой еще волк?

Костя ткнул пальцем себе в грудь. Не рассчитал силу и покачнулся.

— Мой. Внутренний. Хотя сейчас он уже не совсем внутренний. Он тоже пьян. Это я виноват. Не знал, что ему столько нельзя. Думал, мы одинаковые. А он меньше весит.

Я медленно выдохнула.

Ночь обещала быть длинной. А я, между прочим, планировала после пирожков тети Нины лечь спать пораньше, наконец-то выспаться и утром проснуться человеком, а не женщиной, которую судьба регулярно тычет палкой в бок.

— Садись, — велела я. — Пока ты не рухнул.

— Я не рухну.

Он тут же сел мимо ступеньки.

Я успела схватить его за плечо, Костя зацепился за перила и в итоге все-таки оказался на крыльце. Не совсем красиво, зато без травм и ущерба моим цветам. Устроился на нижней ступени, вытянул длинные ноги и с облегчением выдохнул.

— Хорошо-о у тебя.

Я осталась стоять перед ним, скрестив руки на груди.

— Давай начнем с главного. Зачем ты приехал?

— К тебе.

— Это не ответ.

— Вита.

— Костя.

— Вита-а!

— Не передразнивай.

— Не передразниваю. Мне нравится твое имя. Ви-та-ли-на. — Он произнес его по слогам, будто пробовал на вкус. — Красивое. Сильное. Я волчатам расскажу, что их мама с самого начала была очень…

Он запнулся.

— Очень какая?

— Страшная.

Я недобро прищурилась.

— В хорошем смысле! — торопливо добавил он. — Красивая, смелая, грозная. С ружьем. Я тогда сразу понял.

— Что понял?

— Что все… все-е-е.

— Очень понятно…

Костя нахмурился, потер ладонями лицо и вдруг стал немного серьезнее. Не трезвее, конечно. До трезвости ему сейчас было примерно как мне до полета на Луну на табуретке. Но улыбка исчезла, плечи опустились, и он посмотрел на меня без своего обычного упрямого превосходства.

— Не могу я больше так, Вита, не могу.

— Чего не можешь?

— Все не могу. Работать не могу. Спать не могу. Есть могу, но невкусно. Даже мясо. Хорошее мясо, дорогое. Смотрю на него и думаю, ела ли ты. Потом злюсь, потому что ты наверняка опять ела чай с чем-нибудь и таскала доски одна. Потом еду сюда. Потом вспоминаю, что ты меня не звала, разворачиваюсь. Потом опять разворачиваюсь, потому что волк воет и скребет. Так и катаюсь.

Я хотела сказать что-нибудь язвительное. Например, посоветовать ему меньше тратить бензин и побольше сидеть в своем кабтнете.

Но он говорил пьяно, сбивчиво, терял слова, повторялся, а поэтому каждое слово звучало через чур честно.

— До тебя все было нормально, — продолжил Костя, глядя куда-то на мои босые пальцы. — Проекты, деньги, люди, бумаги. Кто мешает — договориться. Кто не соглашается — предложить больше. Кто все равно не соглашается… — Он поднял на меня глаза. — А ты… с вилами на меня.

— Иногда это единственный язык, который вы, застройщики, понимаете.

— Я сразу понял. Очень доходчиво было. Потом ты на меня посмотрела и все… все у меня сломалось.

— Что там у тебя сломалось?

— Я.

Он произнес это так просто, что внутри неприятно кольнуло. Костя провел рукой по волосам, окончательно их растрепав.

— Я не должен был тебя встречать. Мне надо было просто бумаги подписать и уехать. А ты стоишь. Кричишь. Дом защищаешь. Меня ненавидишь. И пахнешь так…

Он прикрыл глаза и шумно втянул воздух.

— Чем? Пирожками?

— Домом, — серьезно сказал он. — Теплом. Женщиной. Моей женщиной.

— Ты давай это, притормози немного. А то разошелся.

— Не могу-у-у. Я для того и пил. Трезвый я умный, — объяснил он и хотел постучать пальцем по виску. Не попал и ткнул себя в бровь. — Очень умный. Все контролирую. Молчу. Решаю. А пьяный я честный. Глупый, зато честный. Волк сказал, что иначе я тебе никогда не скажу.

— Ты обсуждаешь со своим волком наши отношения?

— Он первый начал.

— Разумеется, всегда будут кто-то виноватый.

Костя попытался подняться, но с первой попытки не смог. Со второй встал слишком резко, качнулся ко мне и ухватился за обе мои руки. Я инстинктивно напряглась, однако держал он осторожно. Даже сейчас, когда сам едва стоял.

— Ты истинная, — выдохнул он, глядя мне прямо в глаза.

Я замерла.

— Кто?

— Ты.

— Это я поняла. Что значит истинная?

— Истинная и значит. Единственная. Моя женщина… Сочная моя женщина-а-а... Сладкая моя-яя-я такая-я…

— Костя, спокойно, я не твоя собственность.

— Не собственность, — неожиданно согласился он и даже нахмурился, будто я несправедливо его обвинила. — Ты вообще ничья не собственность. Тебя попробуй присвой. Без руки останешься. Но ты моя истинная. А я твой истинный. Так это работает.

— Что именно работает?

Он продолжал держать меня за руки.

— Волк знает, — заявил он. — Он тебя сразу выбрал. Я не понял сразу, потому что ты ружье держала. Трудно думать, когда на тебя целится любимая женщина.

Я высвободила одну руку и прижала пальцы к виску.

— Хорошо. Допустим, твой питомец решил, что я какая-то истинная. Это что вообще означает? Миллионеры так всех женщин называют, которых хотят затащить в постель?

Костя оскорбленно выпрямился.

Почти выпрямился. Левая сторона почему-то осталась ниже правой.

— Нет! Истинная одна. На всю жизнь. Без нее плохо жить. Тяжело-о.

— Насколько плохо?

— Очень.

— Исчерпывающе.

— Жить без тебя не могу, — сказал он и икнул. — Вот.

Я замолчала.

Он тоже замолчал. Правда, только потому, что потерял равновесие и был занят тем, что пытался не упасть на меня.

— Ты сейчас пьян, — напомнила я.

— Да.

— Очень пьян.

— Тоже да.

— Завтра ты половину этого не вспомнишь.

— Я записал.

Он снова достал телефон, посмотрел на черный экран и растерянно нахмурился.

— Не записал…

— Костя…

— Я все запомню. Я тебя всегда помню. Утром просыпаюсь — ты. На работе сижу — ты. Еду — ты. Закрываю глаза — опять ты. Даже когда пытаюсь думать про бетон, там ты стоишь и говоришь, что фундамент сделан неправильно.

— А он сделан неправильно?

— Уже неважно! — возмутился Костя. — Я объясняю, что люблю тебя, а ты про фундамент!

Я уставилась на него.

Он тоже уставился на меня.

Потом медленно моргнул.

— Что ты сейчас сказал?

— Про фундамент?

— После фундамента.

Костя задумался. Было видно, как мысль бродит где-то внутри, натыкается на стены, разворачивается и снова ищет выход.

— Что ты его сделала неправильно?

— Я вообще ничего не делала!

— Тогда хорошо.

— Ты сказал, что любишь меня.

Он замер.

На лице появилось почти трезвое выражение ужаса.

— Сказал?

— Сказал.

— Вот че-е-е-ерт.

Я невольно усмехнулась.

— Я хотел сделать это красивее. С цветами. И без… — Он посмотрел на себя. — Без этого всего. Надо было встать на колено.

Он тут же попытался опуститься на одно колено, промахнулся и чуть не свалился с крыльца. Я снова поймала его за плечо.

— Никуда не вставай! Просто стой. Хотя нет, лучше сядь.

— Я люблю тебя, — упрямо повторил он, пока я усаживала его обратно. — Вот. Второй раз уже лучше получилось. Без фундамента.

У меня внутри что-то сжалось.

Очень хотелось напомнить себе, что он пьян. Что завтра ему будет стыдно. Что все это может оказаться временным, пьяным помешательством или очередной попыткой добиться своего. Только Костя сейчас выглядел совсем не как человек, который что-то продумывает. Он даже собственные ноги не контролирует, куда уж ему сложные планы.

— Ты не можешь меня любить, — сказала я осторожно. — Мы знакомы совсем немного.

— Могу.

— Не можешь.

— Я богатый. Мне можно все!

— Любовь не покупают.

— Я знаю! — Он вскинул руки и едва не ударился локтем о перила. — Я уже пробовал! Не получилось. Ты вообще странная какая-то женщина. Другой предложил бы новый дом, и она бы обрадовалась. А ты сказала, что мне этот дом можно засунуть…

— Не надо повторять.

— Я запомнил. Подробно. Волк тоже.

Я до этого момента не особенно задумывалась, что за волк постоянно мелькает в его пьяных речах. Была уверена, что настоящий. Домашний, ручной, живущий где-нибудь в огромном вольере возле особняка. У богатых свои причуды. Кто-то покупает яхты, которыми пользуется два раза в год, кто-то коллекционирует машины, а Константин Орлов, видимо, завел себе волка и теперь обсуждал с ним личную жизнь.

При упоминании волка его лицо вдруг изменилось. Сначала Костя нахмурился, потом резко втянул воздух и прижал ладонь к груди.

— Ой…

— Что еще?

— Проснулся.

Я посмотрела на темный двор, потом на калитку. Представила, как оттуда сейчас выходит огромный зверь, которого этот ненормальный привез с собой без поводка, намордника и предупреждения.

— Где он? — спросила я, невольно отступая назад. Еще раз встретиться с его волком я не хотела. — Только не говори, что оставил волка в машине.

Костя покачал головой. Получилось слишком сильно, и ему пришлось снова ухватиться за перила.

— Не в машине... Во мне…

— Конечно, — выдохнула я. — Внутренний волк. Еще и разговаривает. Завтра ты очень удивишься, когда узнаешь, сколько всего рассказал мне за одну ночь.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. По плечам прошла крупная дрожь, пальцы, сжимавшие перила, странно выгнулись, а ногти на моих глазах потемнели и начали вытягиваться.

Я замолчала.

Сначала решила, что из-за света так кажется. Лампочка на веранде была старая, желтая, иногда мигала. Потом по тыльной стороне его ладони побежала густая темная шерсть.

Нет, не показалось.

Я отступила еще на шаг и несколько секунд просто смотрела. Мозг предлагал разные варианты. Алкогольный бред, сон, все таки галлюцинация после пирожков, очень дорогой фокус. Последний вариант держался дольше остальных, пока Костя не поднял на меня глаза. Радужки стали желтыми, скулы проступили резче, а из груди вырвался низкий хриплый звук, совсем не похожий на человеческий.

— Костя…

— Я держу его, — выдавил он. — Почти держу. Не бойся.

Звучало это не очень убедительно.

Еще минуту назад передо мной был пьяный мужчина, который признавался в любви и рассказывал про своего волка. Теперь у этого мужчины были когти, желтые глаза и шерсть до локтя. Мне стало как-то не по себе. Я обошла его по дуге, нащупала за спиной дверную ручку и уже собиралась нырнуть в дом, захлопнуть дверь и потом разбираться, что делать с происходящим, но Костю снова скрутило.

Он согнулся, тяжело опираясь на перила, и на секунду стал выглядеть не опасным, а больным. Пьяным, беспомощным и явно не справляющимся с собственным телом. Я осталась на месте, хотя все внутри требовало уйти подальше.

Шерсть вдруг начала исчезать. Когти втянулись, пальцы снова стали человеческими. Костя выдохнул с таким облегчением, будто только что совершил что-то очень сложное, и показал мне ладонь.

— Видишь? Умею!

Через секунду шерсть полезла обратно.

— Я вижу, — сказала я, и собственный голос прозвучал странно. — Только вообще ничего не понимаю.

— Утром объясню. Сейчас язык не слушается. Волк тоже.

Он попытался выпрямиться, но вдруг коротко рыкнул. Мы оба замерли. Костя удивленно коснулся горла, словно звук произвел кто-то другой, потом снова задрожал. Рубашка натянулась на плечах, пиджак треснул по шву, тело стало меняться так быстро, что я даже не успела отойти.

Кости двигались под кожей. Руки удлинились, ладони уперлись в доски крыльца, по спине прошла темная шерсть. Одежда рвалась, съезжала и путалась, а на месте Кости через несколько секунд стоял огромный волк.

Настоящий. Огромный темный зверь, головой почти достающий мне до груди.

Я вцепилась в ручку двери обеими руками.

Волк посмотрел на меня желтыми глазами.

Я посмотрела на него.

Из всех мыслей в голове осталась одна: Константин Орлов был волком. Все это время. Разговаривал со мной, чинил газонокосилку, пытался отобрать дом, целовал меня, получил пощечину и при этом мог превратиться вот в это.

Потом передние лапы Кости разъехались в разные стороны.

Он удивленно посмотрел вниз, попытался собрать их обратно, качнулся и лбом уткнулся в перила.

Страх никуда не делся, но к нему добавилось понимание, что даже в виде огромного опасного зверя Костя оставался пьяным в зюзю.

Он попробовал спуститься с крыльца. Передние лапы оказались на земле, задние остались на ступеньке, и в результате волк просто лег животом на землю. Полежал так пару секунд, тяжело вздохнул и поднял на меня несчастные глаза.

— Ты… — Я сглотнула и осторожно убрала одну руку с дверной ручки. — Ты реально волк.

Мохнатые уши пошевелились.

— А я думала, у тебя питомец. Вольер, миска размером с таз, специально обученный человек, который его выгуливает. Мало ли что у богатых на уме.

Костя тихо заскулил.

— Не жалуйся. Я сейчас должна либо испугаться, либо потерять сознание, а вместо этого слежу, чтобы ты не рухнул в георгины.

Он поднялся и шагнул ко мне.

Я сразу напряглась.

— Стой.

Волк остановился. Ненадолго. Через секунду сделал еще один осторожный шаг, опустив голову. Несмотря на пьяную координацию, размер у него был такой, что я невольно сильнее вжалась спиной в дверь.

— Костя, я серьезно. Не подходи. Я пока не знаю, кусаешься ты или только портишь чужое имущество.

Он остановился совсем близко. Я чувствовала теплое дыхание и запах алкоголя даже сейчас, хотя понятия не имела, как это вообще возможно. Волк медленно вытянул морду, ткнулся носом мне в живот и шумно вдохнул.

Я замерла, а потом медленно стекла по стенечке.

Костя зажмурился с таким блаженным выражением, будто нашел то, что долго искал. Потом лизнул меня в руку.

— Фу! — Я отдернула ладонь. — Фу! Не облизывай меня!

Он обиженно чихнул, сел и положил тяжелую голову мне на ноги. Колени у меня чуть не застонали. Я уперлась ладонью ему в лоб, собираясь отодвинуть, но пальцы сами скользнули по густой шерсти.

Она оказалась теплой и неожиданно мягкой.

Костя издал довольный звук, прижался сильнее и вдруг снова начал меняться.

Я отползла от него так быстро, что ударилась плечом о дверь. Резко встала на ноги.

Шерсть исчезала, лапы превращались в руки, тело уменьшалось. Через несколько секунд на ступеньках сидел Костя. Рубашка на нем превратилась в несколько лоскутов, волосы стояли дыбом, а брюки каким-то чудом пока оставались на месте.

Он поднял голову и счастливо улыбнулся.

— Ты меня гла-адила!

Я все еще не могла нормально вдохнуть.

— Ты был волком.

— Я и сейчас волк. Просто пока человек.

Костя попытался подняться, качнулся и вместо того, чтобы держаться за перила, обхватил меня за талию. Я вскрикнула скорее от неожиданности, чем от страха, а он сразу потянулся лицом к моему лицу.

Вот тут все вопросы о существовании оборотней пришлось временно отложить.

— Даже не думай, — сказала я, упираясь ладонью ему в подбородок.

— Я та-а-а-ак по тебе соскучился…

— Ты только что превратился в волка у меня на глазах.

— Скажи, я красавчик, да?

— Костя, отойди.

Он не отошел. Наоборот, прикрыл глаза и попытался поймать мои губы, но из-за моей ладони поцеловал основание большого пальца. Это его не особенно смутило. Он повернул голову и поцеловал ладонь еще раз.

— Не лезь, — выдохнула я, отталкивая его лицо. — Я еще не решила, надо мне кричать, звонить в полицию или проверять, не сплю ли я.

— Не звони. Я же сам приехал.

— Это я помню. Отдельно обсудим утром твои пьяные покатушки.

— Утром поцелуешь?

— Утром ты объяснишь, почему превращаешься в волка.

— А потом поцелуешь?

Я посмотрела на него и поняла, что серьезный разговор сейчас действительно невозможен. Он едва стоял, слова понимал через одно, а его руки снова начали покрываться шерстью. Пытаться получить от него нормальные ответы было все равно что устраивать допрос холодильнику. Холодильник хотя бы не лез целоваться.

— Все, — решила я. — До утра никаких объяснений. Садишься, лежишь и ничего больше не превращаешь.

— Я постараюсь. Но ты та-а-ак близко стоишь.

— И что?

— Волк радуется. Я тоже. Особенно я.

Он снова потянулся ко мне. Я успела отвернуться, и его губы уткнулись в щеку. Костя довольно выдохнул, обнял крепче и, пользуясь тем, что обе мои руки были заняты попыткой отцепить его от себя, начал целовать куда придется: в висок, в волосы, возле уха.

— Прекрати! — Я наконец вывернулась. — Еще раз полезешь, оставлю тебя во дворе вместе с твоим внутренним зоопарком.

— Холодно тут...

— Не холодно, лето на улице.

— Без тебя холодно.

Он сказал это очень серьезно, но через секунду опустил взгляд на остатки рубашки и недовольно потянул ткань.

— И жарко.

— Определись ты уже!

Костя решил проблему самым простым способом и взялся за ремень.

Я еще не успела до конца осознать, что мужчина передо мной оказался оборотнем, зато прекрасно поняла, что сейчас он собирается делать.

— Руки убрал от своих штанов!

— Одежда мешает превращаться. Рвется. Дорогая.

— Поздно переживать. От рубашки уже ничего не осталось.

— Брюки хорошие. Жа-а-алко…

Он снова потянул ремень, а я схватила его за запястье.

— Штаны останутся на тебе.

Костя поднял на меня мутные глаза, потом медленно улыбнулся.

— Можешь сама снять.

— Не могу и не буду!

— Я разрешаю…

— А я себе не разрешаю.

Он задумался над этим, но мысль быстро ушла куда-то в сторону.

— Вита, нам волчат надо делать.

Я крепче сжала его запястье.

— Кого?

— Волчат. Наших. Ма-а-аленьких таких, пушистеньких.

— Сегодня никаких волчат не будет, — сказала я все еще удерживая его руки. — И завтра тоже. Застегни ремень.

— Почему завтра нет?

— Потому что я так сказала.

— А когда?

— Никогда, если ты сейчас же не уберешь руки от своих штанов!

Костя послушно отпустил ремень. Постоял несколько секунд, глядя на меня с пьяной задумчивостью, а потом снова полез к нему, видимо, уже забыв весь разговор.

Я сняла с гвоздя у двери метлу.

Он посмотрел на нее и нахмурился.

— Это лишнее. Волчат нельзя метлой гонять, они же ма-аленькие.

— Эта метла не для волчат.

— Для меня?

— Начинаешь быстро соображать.

Костя поднял обе руки, показывая, что сдается, но резкое движение снова вызвало превращение. Шерсть мгновенно прошла по плечам, лицо изменилось, брюки натянулись на увеличивающемся теле. Еще секунду назад передо мной стоял полураздетый мужчина, а потом огромный волк запутался задними лапами в собственной одежде и боком врезался в стойку с цветочными горшками.

Два горшка рухнули на доски.

Один раскололся сразу. Второй покатился по крыльцу и остановился возле моей босой ноги.

Я закрыла глаза.

Волк осторожно переступил с лапы на лапу.

— Это был хороший горшок, — сказала я. — Новый. Я его весной купила.

Костя прижал уши и попытался поднять уцелевший горшок зубами.

— Не трогай.

Поздно. Раздался хруст, и в пасти у него остался крупный осколок.

Я сжала метлу.

— Выплюнь.

Он выплюнул и виновато посмотрел на меня.

Страх все еще сидел где-то внутри, но нормально бояться человека, который в виде волка путался в собственных лапах оказалось трудно. Кроме того, у меня просто не было времени. Костя опустил морду и заинтересовался рассыпавшейся землей.

— Даже не думай это есть. Во двор. Быстро. Пока от дома еще что-то осталось.

Он развернулся, хвостом снес второй горшок и испуганно метнулся в единственную сторону, где видел свободное место.

В дом.

— Костя, нет!

Пьяный крупный волк плохо понимал слова, особенно когда дверь была открытой. Он проскользнул в прихожую, задел боком вешалку, попытался увернуться от падающих курток и снес обувницу. Я бросилась следом, уже без всяких размышлений о том, насколько правильно преследовать настоящего волка с метлой.

В прихожей Костя запутался в моей куртке. Он мотнул мордой, отправил в полет старый зонт, тот ударился о стену и раскрылся с громким щелчком.

Волк испугался зонта.

Отпрыгнул.

Наступил на обувницу.

Шарахнулся в кухню.

Оттуда сразу донесся грохот.

Когда я вбежала следом, стол уже был сдвинут, стул лежал возле стены, сахарница перевернулась, а дверца нижнего шкафа валялась на полу. Тарелка с пирожками тети Нины стояла на самом краю стола, но каким-то чудом пока держалась.

Посреди всего этого сидел Костя.

Снова человек.

Почти голый, с моей курткой на голове и дверцей шкафа в руках. Он растерянно осмотрел кухню.

— Я все капимси…кписи… возместю!

— Сначала положи дверцу.

Костя наклонился и ухватился за стол. Тарелка с пирожками опасно подпрыгнула. Я бросилась спасать ее, а он тем временем прижал дверцу к груди.

— Костя, просто положи ее и больше ничего не трогай.

Он послушался. Почти. В тот момент, когда дверца коснулась пола, у него появился хвост. Хвост ударил по табуретке, та упала на миску, миска покатилась по полу и врезалась в ножку стола. С полки посыпались две чашки.

Одна разбилась сразу.

Вторая сначала отскочила от края стола, словно решила побороться за жизнь, но все равно упала и тоже разбилась.

Я несколько секунд стояла с тарелкой пирожков в руках и смотрела перед собой.

На моей кухне находился мужчина, который полчаса назад был просто пьяным миллионером. Теперь он оказался волком. Настоящим оборотнем. У него были желтые глаза, когти, темная шерсть, хвост и расстегнутые брюки. За одну ночь он признался мне в любви, сообщил, что я какая-то истинная и разгромил половину дома.

Нормальный человек на моем месте, наверное, уже кричал бы.

Я поставила пирожки подальше и взяла скалку.

— Сейчас ты выйдешь из кухни. Медленно. Не трогая мебель, стены, посуду и меня.

Костя посмотрел на скалку, потом на меня и послушно попятился. По дороге задел плечом холодильник. Тот недовольно загудел, а Костя резко обернулся и прищурился.

— Не смей рычать на холодильник.

— Он первый начал.

— Это холодильник. Он так работает.

Костя положил ладонь на дверцу и клятвенно пообещал, что купит мне новый. Большой, серебряный, с двумя дверями и льдом. Потом решил заодно заменить кухню, проводку, крышу и весь дом, но вовремя вспомнил, что дом я менять запрещала. Поэтому предложил отремонтировать этот, оставить забор и избавиться только от калитки, потому что она сегодня плохо его впускала.

Все это он говорил долго, сбивчиво, периодически забывая слова и отвлекаясь на собственный хвост. Я не перебивала. Во-первых, после увиденного мне требовалось время, чтобы снова начать нормально думать. Во-вторых, пока он разговаривал с холодильником, он хотя бы ничего не ломал и не лез ко мне с поцелуями.

Потом Костя замолчал, опустил голову и уже тише сказал:

— Хочу, чтобы у тебя все было. Чтобы ты не таскала тяжести, не чинила ничего, не считала деньги. Ты можешь. Я знаю. Но не должна.

Скалка в моей руке медленно опустилась.

— Мне не нужны десять домов, — ответила я. — И твои деньги тоже не нужны. Мне надо, чтобы ты перестал решать за меня. А еще чтобы утром объяснил, как ты только что стал волком и почему раньше ничего не сказал.

— Боялся.

Я посмотрела на него.

Он стоял, покачиваясь, с одной человеческой рукой, второй покрытой шерстью, и виновато рассматривал пол.

— Чего ты боялся?

— Что ты скажешь нет. Про меня. Про волка. Про все.

По крайней мере, это было честно. Вероятно, единственное преимущество его состояния заключалось в том, что врать он сейчас действительно не мог. Для этого требовалось удержать в голове хотя бы одну мысль дольше нескольких секунд.

Костя поднял лицо и вдруг просиял.

— Вита! А выходи за меня!

— Нет.

Он заметно расстроился, но ненадолго.

— А утром станешь моей женой?

— Утром мы с тобой серьезно поговорим.

Костя подумал, согласился и осторожно шагнул ко мне. Я сразу выставила скалку перед собой.

— Что и целоваться не будем?

— Не будем!

— Совсем?

— Пока я не пойму, что происходит, даже не приближайся.

Он все равно приблизился. Не нагло и не резко, а с той пьяной уверенностью, когда человек искренне считает, что ему разрешили, просто формулировка была сложная. Я уперла скалку ему в грудь, но Костя перехватил ее, отвел в сторону и наклонился ко мне.

— Вита…

— Даже не начинай.

— Я люблю тебя.

— Это ты уже говорил.

— Значит, можно целова-аться...

— Логика у тебя сегодня умерла первой.

Он все-таки успел коснуться губами моего виска. Я дернулась, наступила на рассыпавшийся сахар, чуть не поскользнулась и вцепилась в его плечи. Костя воспринял это как приглашение, обнял за талию и потянулся к губам.

Я ладонью закрыла ему рот.

— Нет.

Он поцеловал ладонь.

— Тоже нет.

Костя поцеловал запястье.

— Орлов!

От моего голоса он вздрогнул и снова начал превращаться. Шерсть побежала по спине, мышцы дернулись, брюки съехали с изменяющихся ног и остались лежать посреди кухни. Огромный волк выскочил из них, поскользнулся на сахаре, проехал боком до двери и врезался в косяк.

Я посмотрела на брюки.

Потом на волка.

— Отлично. Теперь ты еще и голый. Вот именно этого мне сегодня не хватало!

Костя поднялся, встряхнулся и с остатками достоинства вышел в коридор. На третьем шаге его повело влево. Он уперся боком в стену, постоял, собираясь с силами, добрался до входной двери и лег поперек порога.

Я осторожно приблизилась. Не потому, что он выглядел опасным. Сейчас он больше походил на огромного уставшего пса. Просто разум напоминал, что это волк. Зубы у него настоящие, когти тоже, а я до сих пор не знала, насколько человек внутри контролирует зверя.

Костя открыл один желтый глаз и тихо заскулил.

Я остановилась.

— Даже не пытайся давить на жалость. Ты мне дом вверх дном перевернул.

Он прижал уши и перевернулся на бок, открывая живот.

Несколько секунд я просто смотрела.

— Ты серьезно думаешь, что это сработает?

Хвост один раз стукнул по полу.

Сработало.

Я присела на корточки, но гладить не спешила. Осторожно протянула ладонь, позволила ему понюхать и только потом коснулась шеи. Костя прикрыл глаза, придвинулся и положил огромную голову мне на колени.

Весила эта голова, судя по ощущениям, килограммов тридцать.

— До утра, — сказала я, больше себе, чем ему. — Все страшные вопросы откладываются до утра. Потому что я пока даже не знаю, с какого начать.

Костя довольно проворчал и придвинулся еще ближе.

Его тело снова дрогнуло.

Я напряглась.

— Нет! Оставайся волком. Ты сейчас хотя бы прилично одет.

Разумеется, он не послушался.

Через несколько секунд на полу передо мной лежал голый Костя. Голова по-прежнему находилась у меня на коленях, а ниже пояса его каким-то чудом прикрывала моя куртка. И на том спасибо.

Он открыл мутные глаза, обнял меня за талию и прижался щекой к животу.

— Я человек?

— Пока да.

— Теперь можно целоваться?

— Нет.

Костя все равно потянулся вверх. Я удержала его за плечи, не позволяя подняться.

— Лежи. Ты только что был волком.

— Не бойся меня.

— Ты огромный, пьяный, умеешь превращаться в зверя и лезешь целоваться. Дай мне хотя бы несколько часов, чтобы привыкнуть к информации.

Он нахмурился, словно честно старался осмыслить просьбу, потом кивнул и снова положил голову мне на колени. Несколько секунд лежал спокойно. Я уже решила, что он наконец засыпает, но Костя открыл глаза.

— Вита, пошли волчат делать.

— Никаких волчат.

Я строго посмотрела на него.

Он послушно замолчал и прожил в этом состоянии секунд пять. Потом пробормотал, что без меня ничего не хочет. Ни домов, ни денег, ни пустой квартиры, где никто не ругается на холодильник и не угрожает метлой. Работать он все-таки хотел, но меньше. Есть один не хотел. Спать один тоже. Ездить мимо моего дома, потому что не решается зайти, больше не хотел. И жить без меня мог только технически, а нормально не получалось.

Слова постепенно стихали. Костя путался, возвращался к уже сказанному, иногда замолкал посреди фразы. Но повторов теперь не требовалось. Главное я услышала.

Он любит меня.

Считает своей истинной.

А еще, судя по всему, утром собирается снова предложить мне выйти за него замуж и продолжить переговоры о волчатах.

Я осторожно выбралась из-под него, принесла с дивана старый плед и накрыла его. Костя даже не пошевелился.

Я подняла с пола его брюки, повесила их на уцелевший крючок и вернулась в кухню оценивать ущерб.

К счастью, пирожки уцелели.

Я взяла один, вернулась в коридор и села рядом со спящим… уж снова волком. Теперь, когда он не двигался, можно было наконец спокойно рассмотреть его. Огромный, темный, сильный. Даже лежа занимал половину прохода. Мокрый черный нос, крупные лапы, густая шерсть и зубы, которые я старалась не рассматривать слишком внимательно.

Я подтянула плед повыше и осторожно почесала Костю за ухом.

Потому что утром он протрезвеет, снова станет уверенным и упрямым Константином Орловым. Возможно, начнет объяснять все волчьими инстинктами, алкоголем и тем, что я неправильно поняла его пьяные слова.

И после всего увиденного меня почему-то сильнее пугало не то, что Костя оказался волком.

Я боялась, что утром он заберет свои слова обратно.