Виталина

После того злополучного поцелуя Константин Орлов исчез на сутки.

И это, если честно, было даже как-то оскорбительно.

Нет, я не то чтобы ждала его. Вообще нет. Просто человек приехал, устроил мне разговор на повышенных эмоциях, поймал, поцеловал так, что у меня на пару секунд мозг, видимо, ушел смотреть новости, вполне логично получил по наглой морде и после этого пропал. Как будто это я его обидела. Как будто это не он решил внезапно перейти от споров за землю к очень сомнительной романтике возле моего крыльца.

Я весь следующий день пыталась делать вид, что ничего особенного не произошло. С утра заставила себя допилить несчастную доску у грядки, потом полола сорняки так яростно, что они, наверное, если бы могли, сами бы выпрыгивали из земли и писали заявления на увольнение. Но толку было мало. Стоило мне на минуту остановиться, как в голове тут же появлялся он. Его руки на моей талии. Его дыхание. Его лицо в тот момент, когда он замер после пощечины, будто я ударила не его, а всю его уверенность в себе. И, что было особенно неприятно, я помнила не только злость. Я помнила, как на секунду ответила. Совсем коротко, почти случайно, так, что это можно было списать на шок, усталость, ретроградный меркурий в тельце и общее повреждение нервной системы. Но память, зараза, не хотела списывать. Она услужливо возвращала мне это ощущение снова и снова.

К вечеру я уже была злая, уставшая и голодная. Последний пункт, между прочим, важный. Женщина может быть разумной, доброй и терпеливой, но если она с утра ела только творог, два помидора и кусок вчерашнего пирога, то к шести вечера в ней просыпается существо, с которым лучше не обсуждать недвижимость, поцелуи и мужчин, исчезающих после скандала. Я стояла на кухне, резала хлеб неровными ломтями и пыталась решить, что приготовить из картошки, сыра и злости, когда услышала снаружи стук.

Во дворе.

Я замерла с ножом в руке, медленно повернула голову к окну и увидела за стеклом кусок мужской спины.

Широкой.

Знакомой.

В дорогой, но уже не идеальной рубашке.

Константин Орлов стоял у моего забора с досками.

С досками, чтоб его!

Я несколько секунд просто смотрела, как он молча вытаскивает из машины какие-то материалы, ставит их возле калитки, потом оглядывает мой покосившийся забор с таким выражением лица, будто нашел личное оскорбление в виде кривого штакетника. Потом он достал из багажника ящик с инструментами.

Я даже нож, от шока, отложила.

Потому что одно дело — целовать женщину без спроса. Другое — приходить к ней чинить забор без разрешения. Это, может, даже наглее.

Я вышла на крыльцо, вытерев руки о полотенце, и остановилась, скрестив руки на груди. Он меня услышал, но сразу не повернулся. Специально, наверное. Дал мне секунду оценить масштаб преступления. А преступление было серьезное: у калитки лежали новые доски, аккуратные, ровные, явно купленные там, где древесину выбирают люди с деньгами и чувством превосходства.

— Я даже боюсь спросить, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже все приготовилось к новому бою, — вы это сейчас что делаете? Потому что если это попытка тайно снести мой забор и поставить вместо него рекламный щит вашего торгового центра, то начну кричать сразу, без предварительных замечаний.

Он наконец повернулся. На щеке у него, кажется, еще оставался слабый след от моей пощечины, и я очень постаралась не смотреть туда слишком долго. Получилось плохо.

— Я чиню ваш забор, — сказал он ровно. — Точнее, собираюсь чинить. У вас три секции держатся на честном слове, один столб прогнил у основания, а калитка скрипит так, что ночью ее слышно за полквартала. Если вы собираетесь продолжать оборону участка, оборонительные сооружения должны быть в нормальном состоянии.

Я открыла рот, закрыла, потом снова открыла, потому что ответов было слишком много, и все они толкались одновременно. С одной стороны, хотелось сказать спасибо, потому что забор действительно держался на моем упрямстве, двух ржавых петлях и молитве строительным богам. С другой — благодарить Константина Орлова за самовольный ремонт было выше моих сил.

— То есть вчера вы меня поцеловали, сегодня решили починить забор, а завтра что? Привезете мне рассаду, чтобы окончательно втереться в доверие? Или это у вас новая тактика переговоров: сначала стресс, потом бытовая забота, потом я такая растроганная подписываю документы и дарю вам дом вместе с яблоней?

Он смотрел на меня долго. Не улыбался. в духе «вы все усложняете», а он просто стоял возле моего забора, с рулеткой в руке, и выглядел уставшим. Не жалким, нет. Константин Орлов, кажется, даже если бы лежал лицом в канаве, все равно смотрелся бы так, будто это канава виновата. Но сейчас в нем действительно было что-то другое.

— Я не собираюсь сегодня говорить о продаже, — сказал он наконец. — И не собираюсь оправдывать то, что сделал вчера. Потому что оправдать это невозможно. Я сорвался. Это не должно было случиться. Вы имеете полное право злиться, орать, выгонять меня и снова бить по лицу, если решите, что первого раза было мало. Но я приехал не за подписью. Я приехал потому, что ваш забор разваливается.

Вот это было уже совсем нечестно.

Потому что если мужчина давит, угрожает и ведет себя как хозяин жизни, с ним все понятно. Его можно ненавидеть, спорить, выставлять за калитку, фантазировать о штрафах за самоуверенность. А если он стоит у тебя во дворе с досками и говорит почти нормально, то у злости сразу сбивается прицел.

Я спустилась с крыльца и подошла ближе, стараясь не смотреть на его руки. Руки у него были хорошие. Большие, сильные, уверенные. И да, я сейчас думала о руках мужчины, который вчера без спроса меня поцеловал, а сегодня принес доски. Великолепно, Виталина. Просто уровень психологической устойчивости как у табуретки с тремя ножками.

— Константин, — сказала я, остановившись рядом с калиткой, — я ценю, что вы внезапно решили познакомиться с человеческими методами общения. Правда. Это заметный прогресс после угроз, волчьих концертов и поцелуя без разрешения. Но вы же понимаете, что я не могу просто стоять и радостно смотреть, как человек, который хочет мой дом, чинит мой забор? У меня от этого в голове слишком много подозрений. Там уже очередь из подозрений, они номерки берут.

— Понимаю, — ответил он. — Поэтому можете стоять рядом и контролировать. Можете критиковать. Можете держать молоток, если вам от этого спокойнее. Но забор я все равно починю.

Я посмотрела на него.

Он выдержал.

Не отвел взгляд.

И это почему-то взбесило меня снова.

— Вы вообще слышите себя? — спросила я уже тише, потому что громко говорить стало бы опасно. — «Я все равно починю». У вас, Константин Орлов, похоже, врожденная аллергия на согласие второго человека. Вы даже помогаете так, будто берете штурмом небольшую крепость. Нельзя просто прийти и решить, что теперь вы полезный. Так не работает.

— А как работает?

Вопрос прозвучал слишком спокойно. Я на секунду растерялась, а потом разозлилась еще сильнее, потому что не люблю, когда меня загоняют в угол нормальными вопросами.

— Работает так: сначала спрашивают. Например: «Виталина, можно я помогу вам с забором?» И я такая стою, думаю, смотрю на вас подозрительно, вспоминаю все ваши вчерашние подвиги, потом, возможно, говорю: «Нет, спасибо, я сама». Вы уходите. Я мучаюсь, ломаю два ногтя, ругаюсь, но сохраняю чувство собственного достоинства. Или, в редком приступе здравомыслия, говорю: «Ладно, помогайте, но без командования». Вот это называется общение.

Он немного помолчал, потом кивнул. Очень медленно. Будто действительно записал где-то внутри.

— Виталина, можно я помогу вам с забором? Без разговоров о продаже. Без командования. Без попыток доказать, что вы не справитесь сами. Просто потому, что он правда разваливается.

Я чуть не сдалась.

Вот почти.

Но вовремя вспомнила, что передо мной не сосед дядя Миша, а миллионер-застройщик с привычкой превращать чужую жизнь в пункт проекта.

— Можно, — сказала я после долгой паузы. — Но я буду смотреть. И если вы начнете вести себя как начальник моего забора, я вас выгоню.

Он коротко выдохнул, и мне показалось, что он чуть расслабился.

— Принято.

Дальше произошло странное. Он действительно начал чинить забор. Без лишних разговоров, без комментариев о том, что я все сделала неправильно, без демонстративного «щас мужик покажет, как надо». Просто достал инструменты и принялся за работу. Сначала я стояла рядом, скептически сложив руки на груди. Потом стало неловко. Потом я ушла за водой, вернулась с кувшином и двумя стаканами, поставила на старую табуретку возле яблони и буркнула, что если он сейчас упадет в обморок от жары, я не потащу его на себе, потому что он тяжелый, а у меня поясница не казенная.

Он посмотрел на стакан, потом на меня, и в этом взгляде было что-то такое, отчего я сразу пожалела о собственной доброте.

— Спасибо, — сказал он просто. — И не переживайте, я постараюсь не падать. После ведра моя репутация и так пострадала достаточно.

Я фыркнула, но улыбку все равно пришлось прятать. Он заметил и ничего не сказал. Молчал, пил воду, потом снова взялся за инструменты. Через час две секции забора уже выглядели почти прилично. Я подносила доски, держала уровень, пару раз ругалась, когда он все-таки пытался сделать по-своему, и в какой-то момент поймала себя на том, что мы работаем вместе почти нормально. Почти. Если забыть, что вчера он меня целовал, позавчера пугал своим волком, а до этого хотел купить мой дом.

Ближе к вечеру он закончил с калиткой. Она перестала скрипеть. Я открыла, закрыла, снова открыла и даже не сразу нашлась, что сказать. Потому что калитка теперь ходила легко, аккуратно, без этого моего привычного «подними и толкни плечом». Это было приятно. Очень. И раздражало именно потому, что приятно.

— Ну? — спросил он, убирая инструменты. — Принимаете работу?

— Не зазнавайтесь. Это всего лишь калитка, а не спасение мира. Но да, теперь она хотя бы не орет на всю улицу, когда я выхожу за хлебом. За это отдельное спасибо от соседей, хотя они об этом еще не знают.

— От вас спасибо будет?

Я прищурилась.

— Вы опасно близки к тому, чтобы все испортить.

— Я просто уточнил.

— Будет. Но маленькое. Такое очень сдержанное, почти незаметное. Спасибо.

Он улыбнулся. А у меня почему-то в груди стало теплее, и я немедленно разозлилась на собственный организм. Потому что организм, судя по всему, решил не советоваться со мной по важным вопросам.

На следующий день он приехал снова. На этот раз с электриком. Я встретила их у калитки с кружкой чая и лицом человека, которому очень хочется сказать «я так и знала», но пока не хватает доказательств. Электрик оказался сухим седым мужчиной по имени Борис, который за пять минут осмотрел мой щиток, покачал головой так печально, будто хоронил близкого родственника, и сообщил, что проводка у меня «держится на удаче и отборном мате». Константин стоял рядом и молчал. Вот это молчание меня бесило больше, чем любые комментарии. Потому что я прекрасно видела: ему хочется сказать, что я живу в аварийной коробке, но он держится.

— Даже не начинайте, — предупредила я, когда Борис ушел смотреть розетки в кухне. — Я знаю, что проводка старая. Я собиралась заняться этим после крыши, холодильника, налогов и когда-нибудь после внезапного наследства от неизвестной богатой тетушки.

— Я ничего не сказал.

— Ваше лицо за вас уже все сказало.

— Я стараюсь держать лицо нейтральным.

— Плохо стараетесь. У вас на лбу прямо написано: «Как эта женщина еще не спалила дом вместе с собой».

Он посмотрел на меня внимательно, и в этот раз улыбки не было.

— Я подумал не совсем это. Я подумал, что вам не стоит здесь одной разбираться с такими вещами.

Я уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но слова застряли. Потому что сказал он это не свысока. Без привычного давления. Почти тихо. И именно поэтому стало неуютно.

— Я привыкла одна, — ответила я после паузы. — Это не значит, что мне нравится, просто так проще. Никому ничего не должна, ни перед кем не оправдываюсь, никто потом не говорит, что без него я бы пропала.

— Я не собираюсь говорить, что вы бы без меня пропали.

— А что собираетесь?

Он помолчал, потом ответил честно:

— Пока не знаю. Учусь формулировать так, чтобы вы не схватились за молоток.

Я не выдержала и рассмеялась. Не громко, не долго, но все-таки. И он посмотрел на меня так, будто этот смех стоил ему всех привезенных досок вместе с электриком.

Дальше все пошло еще страннее. Константин стал появляться почти каждый день. То с материалами, то с каким-то мастером, то с пакетами продуктов, которые он ставил у кухни с видом человека, совершившего обычное бытовое действие, а не вторжение в чужой холодильник. Я каждый раз возмущалась. Подробно, с выражением. Объясняла, что я не голодаю, не разваливаюсь и не нуждаюсь в патронаже богатого застройщика. Он слушал, иногда отвечал, иногда молча разгружал пакеты, а однажды вообще сказал, что спорить со мной до ужина опасно, потому что я становлюсь кровожадной, если вовремя не поем. И самое ужасное — оказался прав.

— Вы сейчас пытаетесь купить меня сыром, мясом и клубникой? — спросила я однажды, разбирая очередной пакет на кухонном столе. — Потому что предупреждаю сразу: схема сомнительная. Сыр хороший, конечно, но дом мне дороже.

— Я не покупаю вас едой, — ответил он, стоя в дверях кухни и наблюдая, как я достаю из пакета упаковку дорогущего кофе. — Я привез продукты, потому что видел ваш холодильник.

— Мой холодильник — личность. Пожилая, шумная, но многоуважаемая.

— Он издает звук, будто собирается взлететь.

— У него мечта стать космонавтом.

— У него компрессор на последнем издыхании.

— Вот видите, опять вы за свое. Нормальный человек сказал бы: «Виталина, может, вам помочь с холодильником?» А вы смотрите так, будто уже мысленно заказали новый и выбрали доставку.

Он немного виновато отвел взгляд.

Я застыла.

— Константин.

Он молчал.

— Только не говорите, что вы уже заказали мне холодильник.

— Я не буду говорить.

— Потому что не заказали?

— Потому что вы попросили не говорить.

Я закрыла глаза и медленно вдохнула.

— Вы невозможны.

— Это вы мне уже говорили.

— Значит, повторение необходимо. Для закрепления материала.

Мы спорили, ругались, цеплялись друг к другу за каждое слово, но что-то между нами все равно менялось. Я не хотела это признавать. Очень не хотела. Но каждый раз, когда за окном слышалась его машина, я уже не хваталась за молоток сразу. Иногда сначала поправляла волосы. Один раз даже сменила домашнюю футболку на нормальную, а потом десять минут убеждала себя, что это просто потому, что старая была в пятнах от томатного соуса. Врать себе оказалось делом неприятным, особенно когда зеркало все видит.

В тот вечер он приехал один и без пакетов. Я как раз стояла у сарая и пыталась запустить старую газонокосилку, которая работала по настроению и, кажется, считала себя царской особой. Константин молча подошел, посмотрел на мои попытки дернуть шнур, потом на меня. Я сразу подняла палец.

— Нет. Даже не думайте. Я сама.

— Я вижу.

— Это не значит, что надо стоять рядом и смотреть, как я позорюсь.

— Я не считаю, что вы позоритесь. Я считаю, что эта штука ненавидит всех людей, независимо от пола и характера.

Я фыркнула, но шнур все-таки дернула еще раз. Газонокосилка кашлянула, дернулась и снова умерла. Я выпрямилась, чувствуя, как от усилия ноет рука, как рубашка неприятно липнет к спине, и как щеки горят не только от жары. Константин стоял рядом, руки в карманах, и смотрел не на косилку. На меня. Слишком внимательно. Без привычной насмешки. Без давления.

— Что? — спросила я, чтобы хоть что-то сказать.

— Ничего.

— Вот это ваше «ничего» звучит как начало проблемы.

Он сделал шаг ближе. Медленно, чтобы я могла отступить, если захочу. Я не отступила. Не знаю почему. Может, потому что устала. Может, потому что за последние дни слишком привыкла к его присутствию во дворе. Может, потому что он больше не лез напролом, и именно это почему-то сбивало меня сильнее всего.

— Я хотел сказать, что больше не буду говорить с вами о продаже дома, — произнес он тихо. — По крайней мере, пока вы сами не захотите поднять эту тему.

Я смотрела на него, не сразу понимая, в чем подвох.

— А если я никогда не захочу?

— Значит, не захотите.

— И что, вы просто так отступите?

— Нет, — сказал он честно. — Я не умею просто так отступать. Но я попробую не давить на вас так, как давил раньше.

Вот это было хуже любой манипуляции. Потому что на честность у меня не было готового оружия. Против угроз были вилы. Против волка — ружье. А против мужчины, который стоит в моем дворе, смотрит прямо и говорит, что будет учиться не давить, у меня ничего не было.

— Вы странный, — сказала я наконец.

— О, это же почти комплимент.

Я улыбнулась раньше, чем успела себя остановить, и тут же отвернулась к газонокосилке, будто она была самым важным предметом на земле. Константин подошел ближе, взялся за ручку рядом с моей рукой, и на секунду наши пальцы почти соприкоснулись. Я резко убрала ладонь, он тоже остановился, и между нами снова поднялось то самое напряжение, от которого становилось жарче, чем от июньского вечера.

— Можно? — спросил он.

Одно простое слово. Наконец-то.

Я посмотрела на него, потом на косилку, потом снова на него.

— Можно. Но если она заведется с первого раза, я вас возненавижу.

Он взялся за шнур, дернул, и газонокосилка завелась сразу.

Константин повернул голову и очень осторожно, почти мирно сказал:

— Я готов принять вашу ненависть.

Я медленно подняла с земли молоток, который лежал у сарая после очередной моей попытки что-то починить.

— А я готова выразить ее в материальной форме.