Михалыч

Телефон звонит в половине шестого вечера.

Я сижу в офисе, разбираю бумаги. Вернее, пытаюсь разобрать, перед глазами плывут строчки контракта на следующий бой, но мысли всё время соскальзывают на сегодняшний сеанс. Наталья уже уехала от Самарина. Я специально не звонил — дал им время. Пусть поработают без моего контроля. Но трубку всё равно держал поближе.

И вот — звонок.

На экране высвечивается: «Наталья физио». Я откладываю бумаги и отвечаю:

— Слушаю, Наталья.

— Виктор Михалыч, это я, — голос у неё уставший, но собранный, так звучат люди, которые провели на ногах много часов и всё ещё не разрешили себе расслабиться. — Сеанс прошёл нормально. Плечо запущено, спина тоже, но в целом я довольна. Я составила протокол, скинула Илье на почту. Но…

Она замолкает. Я жду.

— Но? — подталкиваю я.

— Но мне показалось, что он меня не послушается.

Я откидываюсь в кресле. В трубке слышно, как она выдыхает — длинно, сдержанно. Она явно подбирает слова.

— Я дала ему рекомендации. Горячая ванна с солью, лёгкая разминка утром, никакого алкоголя, никакой жирной еды. А он… — Она замолкает снова. — У него было такое лицо, Виктор Михалыч. Как будто он слушает, но не слышит. Как будто он уже решил, что всё это — ерунда, и он всё равно сделает по-своему.

— Вы ему об этом сказали?

— Я ему не нянька, — в её голосе прорезается сталь. — Я физиотерапевт. Я даю рекомендации, а не выпрашиваю обещания. Он взрослый мужик. Если он хочет угробить своё плечо — это его право. Но если он сорвёт подготовку, я не хочу быть крайней.

Я усмехаюсь. Наталья не видит, но, кажется, слышит что-то в моём молчании.

— Что вы усмехаетесь?

— Ничего. Просто вы на него очень похожи.

— В каком смысле?

— В смысле упрямства, — беру со стола ручку, кручу в пальцах. — Наталья, послушайте. Я знаю Илью давно. Он сложный. Он хамоватый и иногда ведёт себя как последняя скотина. Но он не конченый идиот. Если он пообещал — он сделает.

— Он не обещал.

— То есть как?

— Я сказала: «Пиво отменяется, горячая ванна вечером, разминка утром». Он скривился и сказал: «Это будет долгий месяц». Это не «я обещаю». Это «я потерплю, пока ты стоишь рядом, а потом сделаю по-своему». Я таких пациентов видела. У них на лице написано: «Баба, не учи меня жить».

Кладу ручку на стол. Её злость — это не истерика. Это профессиональное раздражение человека, который привык, чтобы его рекомендации выполняли. И она права: Илья именно так и думает. «Баба, не учи меня жить». Я слишком хорошо его знаю.

— Я понял вас, — говорю я. — Завтра утром заеду к нему и проверю.

— Обещаете?

— Да. Если он не сделал ванну — заставлю. Если не делал разминку — заставлю. Если в холодильнике пиво — выкину к чёртовой матери.

— Он вас пошлёт.

— Пошлёт. Обязательно пошлёт, — я снова усмехаюсь. — Он меня посылает уже пятнадцать лет. Я привык. Но режим он соблюдать будет. Я вам обещаю.

Молчание. Потом:

— Спасибо, Виктор Михалыч. Извините, что я так… Я просто…

— Просто вы устали и переживаете за пациента. Это нормально.

— Он не просто пациент. Он… — Наташа обрывает себя. — Ладно. Неважно. До свидания.

— До свидания, Наталья. Завтра наберу.

Я кладу трубку и смотрю в потолок. «Он не просто пациент». Интересно. Очень интересно. Она не договорила, но я услышал то, что она не сказала. Илья её зацепил. Не как пациент. Как мужчина. Она пока не готова это признать — даже себе. Но я слишком старый и слишком опытный, чтобы не заметить.

Впрочем, сейчас это не главное. Сейчас главное, чтобы он не сорвал подготовку. А для этого ему нужен режим. И если он сам не может его соблюдать — я ему помогу.

Я встаю из-за стола и иду к выходу. Завтра с утра поеду к Илье. Без предупреждения.

* * *

Утро. Девять ноль-ноль. Паркую «Гелендваген» у ворот Самарина и открываю калитку своим ключом. Пятнадцать лет назад я уговорил его дать мне дубликат. С тех пор он сто раз пожалел, но ключ у меня до сих пор.

В доме тихо. Слишком тихо для человека, который должен был проснуться и сделать разминку. Я прохожу в гостиную. Массажный стол сложен и стоит у стены — Наталья вчера аккуратно убрала. Диван продавлен, на подлокотнике — геймпад. На журнальном столике — пустая коробка из-под роллов. Жирные пятна на картоне. Одноразовые палочки. Соевый соус в лужице.

Иду на кухню. Открываю холодильник.

Так. Пиво. Много пива. Я насчитал восемь банок — запотевших, холодных. В морозилке — ещё две, на всякий случай, видимо. В баре над холодильником — початая бутылка виски и две бутылки водки. Ох, Илья.

Я открываю шкаф под мойкой, достаю мусорный пакет и начинаю зачистку. Банки летят в пакет с глухим стуком. Одна, вторая, третья. Четвёртая. Пятая. Я работаю методично, без злости — как санитар в очаге эпидемии.

— Какого хера⁈

Голос сзади. Я оборачиваюсь. Самарин стоит в дверях кухни — босиком, в мятой футболке, волосы дыбом, глаза красные. Видимо, лёг только утром, после ночи в приставке.

— Доброе утро, Илья. — Я продолжаю выгружать банки. — Хорошо спал?

— Что ты делаешь с моим пивом⁈

— Выкидываю.

— Это моё пиво!

— Твоему плечу оно не нужно. Твоей спине тем более, — вытряхиваю в пакет остатки. — Горячая ванна вчера была?

Пауза. Слишком долгая.

— Не помню.

— Врёшь. Разминка утром?

— Я только встал!

— В восемь утра ты должен был уже размяться. Наталья сказала: лёгкая разминка. Ты её рекомендации вообще читал?

Илья смотрит на меня. Потом на пакет с пивом. Потом снова на меня. В его глазах злость пополам с похмельной мутью.

— Михалыч. Ты что, мамочка моя?

— Нет. Я твой менеджер. Который вложил в тебя пятнадцать лет, кучу денег и последние нервы. Если ты не можешь соблюдать режим сам — я поселюсь здесь и буду за ним следить.

Он делает шаг ко мне. Ростом Илья выше, плечами шире, и когда он зол — у него вот эти белые глаза, которые парализуют соперников в клетке. Но я видел это бесчисленное количество раз. Меня это не берёт.

— Нет, Михалыч, — его голос понижается до опасного шёпота. — Только не надо вот этого. Я взрослый дядя. Живу один. Ты мне здесь нахрен не нужен. Понял?

— Понял, — завязываю пакет. — Тогда будь добр, живи как взрослый дядя. Соблюдай режим. Делай разминку. Не жри на ночь роллы. Не заливай в себя пиво, пока твой физиотерапевт пытается поставить тебя на ноги. Договорились?

Он молчит. Желваки играют. Я вижу — он хочет меня послать. Очень хочет. По старой привычке — коротко, матом и с чувством. Но что-то его держит. Может быть, воспоминание о том, как её пальцы вчера вгрызались в его плечо. Может быть, мысль о том, что она скажет, когда узнает. А она узнает — я ей расскажу.

— Ладно, — говорит он наконец. — Убедил. Но пиво мог бы и оставить. Это было хорошее пиво.

— Хорошее пиво — это то, которого нет, когда ты готовишься к титульному бою, — поднимаю пакет. — Виски тоже забираю. И водку. Когда подпишешь новый контракт — купишь себе ящик. После боя.

— А если я проиграю?

— Тогда напьёмся вместе, — хлопаю его по здоровому плечу. — А пока — разминка. К трём приедет Наталья. Будь готов.

Он смотрит на меня. Молчит. Потом вдруг коротко усмехается.

— Ты невыносим.

— Я знаю, — иду к выходу.

У двери оборачиваюсь:

— Илья. Она мне звонила вчера. Волновалась. Сказала, что ты её не послушаешься.

Он замирает.

— Волновалась?

— Как профессионал. Но всё же. Не подведи её.

Я выхожу на крыльцо. Утреннее солнце, сосны, холодный воздух. В руке — пакет с пивом и виски. В голове — её голос: «Он не просто пациент». И его взгляд, когда я сказал: «Она волновалась».

Кажется, мой план работает. Причём с обеих сторон.

Сажусь в машину и еду выбрасывать алкоголь. День только начался, а я уже сделал для здоровья своего бойца больше, чем некоторые врачи за целый курс. Михалыч, ты чёртов гений. Или чёртова мамочка — тут уж как посмотреть.