Илья

Она уходит, и я остаюсь сидеть на массажном столе как пришибленный.

Плечо гудит. Спина горит. Шея не поворачивается. Я пытаюсь покрутить головой — получается на треть амплитуды и с таким хрустом, будто там не позвонки, а битое стекло. Чёртова баба. Чёртов Михалыч. Чёртов я со своим длинным языком.

«Драться буду, если она будет моей». Придурок. Надо было до конца прогибать Михалыча, чтобы тот отменил бой. Послать всех, остаться на диване, играть в приставку и медленно, с комфортом превращаться в овощ. Это был отличный план. Выверенный. Надёжный. А теперь что? Теперь я сижу с больным плечом, меня разминают как кусок теста, и какая-то девица с кочергой имеет наглость заявлять: «Пошлые шутки оставьте для подружек».

Сползаю со стола. Ноги ватные. Пол холодный.

Иду к холодильнику. Открываю.

Там стоит батарея из банок пива. Я заказывал впрок на выходные, десяток точно остался. Холодные, запотевшие.

Беру одну. Открываю. Пью.

Холодное пиво льётся в горло, и это — лучший момент за весь день. Лучше, чем её руки на плечах. Почти. Я делаю глоток, второй, третий — и ставлю пустую банку на стол. Похрен. С одной банки ничего не будет. Она говорила: гидратация, обезвоживание, мышцы… Да пусть работает. Я ей за это бабло отваливаю. Хорошее бабло, между прочим. Нефиг мне ещё и пиво запрещать.

Я швыряю пустую банку в мусорное ведро.

В голове до сих пор крутится каждое её движение. То, как она положила ладони мне на плечи — сухо, деловито, без трепета. То, как прошлась пальцами вдоль позвоночника — не как женщина, как сканер. То, как нашла триггер под лопаткой и надавила. Сука. Я едва не взвыл. Она не остановилась. Она надавила сильнее и сказала: «Триггер. Узел. Пережимает нерв». Таким тоном, будто объясняла ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку.

Я её ненавижу.

Нет, не так. Я ненавижу себя за то, что подписался на это. Михалыча — за то, что он выполнил мой же собственный дурацкий приказ. И её — за то, что она делает свою работу так, будто я не трёхкратный чемпион, а просто кусок мяса на массажном столе.

А потом она снова начала давить.

Правое плечо, вращательная манжета. Я думал, что умру. Честно. Я лежал лицом в подголовник и дышал как загнанный пёс, а её пальцы вгрызались в мышцы глубже и глубже, и каждая спайка, которую она находила, отзывалась такой болью, что перед глазами плыли белые круги. Я матерился про себя. Много. Длинно. С чувством. Если бы я орал вслух всё, что думаю, она бы, наверное, выбежала из дома и больше не вернулась.

Один раз она надавила на что-то под лопаткой — и я издал звук, за который мне стыдно до сих пор. Низкий, гортанный, что-то среднее между рычанием и стоном. Она не остановилась. Даже ритм не сбила. Просто продолжала мять меня как пластилин. А я лежал и думал: «На хрена. На хрена я это сделал. На хрена я сказал — „если она будет моей“. На хрена вообще это всё».

А потом эта Наташа вдруг сменила движение.

Только что её пальцы были жёсткими, ввинчивались в мышцы, разрывали спайки и вдруг стали другими. Гладкими. Широкими. Она прошлась ладонями от шеи к плечам, медленно, с нажимом, но уже не глубоко — скользяще, почти лаская. Масло тёплое, кожа разогрета, мышцы налиты кровью — и на секунду я поплыл. Честно. Реально поплыл. Боль ушла куда-то на задний план, а осталось только это — её руки, тёплые, профессиональные, скользящие по моим плечам. Я закрыл глаза и почти застонал — теперь уже по-другому. Кайф. Живой, настоящий кайф после получаса боли.

Я даже подумал — может, не всё так плохо. Может, я зря на неё злюсь. Может…

А она снова надавила.

— Ай! Твою мать, женщина!

— Это триггер, — сказала она ровно. — Под правой лопаткой. Вы его годами копили.

Я сжал зубы и досчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом до полусотни. Она работала — методично, беспощадно, как маленький вежливый танк. Я ненавидел её. Я ненавидел себя. Я ненавидел Михалыча, который где-то там, в своём офисе, наверняка сидит и улыбается.

Когда она, наконец, сказала: «Всё. Можете вставать», — я чуть не перекрестился от облегчения.

И эта физиотерапевт ушла. Собрала свои масла, свой блокнот, свою чёртову сумку — и ушла. Прямая спина, тугой пучок на затылке, ни одного лишнего взгляда. Как будто не она только что сорок минут копалась в моих мышцах как в огороде. Для неё я просто единица в её рабочем графике.

Хлопнула дверь. Взревел мотор «Тойоты». Тишина.

Я сижу на кухне и чувствую себя так, будто меня переехал грузовик. Нет, не грузовик. Каток. Асфальтоукладчик. Что-то тяжёлое и неумолимое. Плечо ноет. Спина горит. Шея хрустит. Но при этом — странное чувство где-то под всей этой болью. Мышцы наконец-то расслабились после месяцев каменного напряжения. Как будто я только что вышел из клетки после хорошего боя. Избитый, но живой.

Иду в гостиную. Падаю на диван. Беру геймпад. Консоль оживает, на экране — меню. Выбираю шутер. Сетевой режим. Загружаюсь в карту.

Вечер проходит как в тумане. Стрелялка за стрелялкой. Уроды бегут — я их кладу. Голова, голова, грудь. Перезарядка. Снова голова. Руки работают на автомате. Плечо ноет, но я забиваю. Терпимо. Главное — не двигаться резко.

В восемь вечера заказываю доставку роллов. В восемь тридцать курьер привозит коробку. Я ем прямо из неё, заливая соевым соусом. Вкусно. Жирно. Вредно. Плевать.

Достаю из холодильника вторую банку пива. Ну а что? Две банки — это не много. Я раньше по шесть за день выпивал, когда был в депрессии. Сейчас — всего две. Прогресс. Она должна мной гордиться. Я открываю банку, делаю глоток, улыбаюсь своим мыслям. Интересно, что бы она сказала, если бы увидела? Наверное, посмотрела бы своим фирменным взглядом — холодным, осуждающим — и сказала: «Самарин, мы договаривались». А я бы ответил: «Наталья Витальевна, это минералка». Она бы не поверила. Она вообще мне не верит.

Ванна с солью, которую она прописала, остаётся проигнорированной. Я смотрю на дверь ванной — и отворачиваюсь. Не хочу. Лень. Завтра. Может быть.

В полночь я всё ещё в приставке. Глаза слипаются, но я играю. Реакция уже не та, пальцы промахиваются. Умираю раз за разом. Чёрт с ним. В час ночи выключаю консоль. В два всё ещё ворочаюсь. В три смотрю в потолок, думаю о ней.

Она стоит передо мной — прямая спина, тугой пучок, тёмные глаза, в которых нет ни страха, ни подобострастия. Она смотрит на меня как на равного. Как на пациента. Как на задачу, которую надо решить. И меня это бесит. Бесит так, что хочется её встряхнуть — чтобы хоть что-то дрогнуло в этом её ледяном профессионализме.

Как бы эту девочку сломить?

Я представляю её здесь. В этом доме. Не с блокнотом и маслами, а просто — мою. Представляю, как она смотрит на меня не холодно, а горячо. Как её губы приоткрываются. Как она дышит часто-часто и постанывает от нетерпения, а я не спешу. Я бы её помучил перед этим. Как она меня на массажном столе. Медленно. Долго. Чтобы она забыла, как дышать. Чтобы её ледяной профессионализм разлетелся вдребезги. Чтобы она поняла — я не просто пациент. Я Самарин. Илюха Смерч. И если я чего-то хочу…

Мысль обрывается. Проваливаюсь в сон.

Мне снится, что она снова кладёт ладони мне на плечи. Но на этот раз не как врач, и я не лежу лицом в подголовник. Наташа улыбается, и у неё очень тёплые пальцы.