(три месяца спустя)

Я просыпаюсь от того, что солнце бьёт в лицо. За окном — сосны, снег, чистое небо. Февраль. В доме тепло. Рядом — она. Спит, свернувшись калачиком, волосы рассыпались по подушке. Я уже не боюсь её разбудить. Я просто лежу и смотрю. Это моё любимое занятие.

На тумбочке — два билета на самолёт. Рим. Через неделю. Она сказала: «Хочу увидеть Колизей». Я сказал: «Будет». Я теперь всё могу.

Телефон вибрирует. Михалыч. Я выхожу на кухню, чтобы не разбудить её.

— Алло.

— Поздравляю, чемпион! — голос бодрый, но без обычного ора. Михалыч теперь реже орёт. Наверное, стареет. Или просто счастлив. — Контракт на следующий бой подписан. Сумма — сам посмотришь, не хочу портить сюрприз.

— Хорошо. Но сначала отпуск.

— Рим?

— Рим.

— Заслужил, — он ненадолго замолкает, а потом: — Илья.

— Что?

— Я рад. За тебя. За вас.

— Спасибо, Михалыч.

Кладу трубку, наливаю кофе. На подоконнике — белые розы. Свежие. Она теперь меняет их каждую неделю. Говорит: «Это традиция».

Наташа выходит из спальни — в моей футболке, с сонными глазами, с растрёпанными волосами. Самая красивая женщина на свете.

— Кто звонил? — спрашивает она сонным голосом.

— Михалыч. Контракт подписал.

— Поздравляю.

Она улыбается, я тянусь, чтобы обнять её, и Наташа прижимается ко мне. Мы стоим на кухне, пьём кофе из моей кружки, смотрим на сосны за окном.

— О чём думаешь? — спрашиваю я.

— О том, что если бы не тот случай с футболистом… мы бы не встретились.

— Значит, Костян был нужен.

Она смеётся, целую её в макушку.

В комнате на первом этаже — её практика. Она открыла кабинет месяц назад. На двери табличка: «Наталья Воронцова. Спортивная реабилитация и физиотерапия». Очередь расписана на полгода. Но для меня у неё всегда есть время.

Саныч теперь тренирует молодых. Михалыч всё ещё менеджер, но уже не только мой — у него целая команда. Костян переехал в другой посёлок. Барков уволен из «Спорт-Инсайда», его карьера разрушена. Справедливость.

А мы здесь. В доме с луной на потолке.

Я смотрю на неё. Она допивает кофе и ставит чашку в раковину. Подходит ко мне. Кладёт ладони на грудь — туда, где колотится сердце.

— Знаешь, что я поняла? — говорит она.

— Что?

— Что ты — моя самая сложная реабилитация.

— Это комплимент?

— Это правда, — она улыбается. — И самая успешная.

Я целую её. Медленно. Долго. Под февральским солнцем. Под соснами, которые видели всё — от моего падения до моего взлёта.

— Я люблю тебя, — говорю я.

— Я тебя тоже.

И это — самое главное.

Всё остальное — просто детали.

КОНЕЦ