Глава 39. Ночь перед бурей

Мы стояли на стене, сжимая руки, и смотрели на закат.

Солнце уходило за горизонт медленно, нехотя, будто тоже боялось того, что придёт ему на смену. Две луны уже проступили на небе, бледные, ещё не набравшие полной силы, но уже зловещие.

– Красиво, – сказала я. – И страшно.

– Красивое часто бывает страшным, – ответил Вульф. Его голос звучал ровно, но я чувствовала, как напряжены его пальцы, сжимающие мои.

Внизу, в городе, всё ещё кипела работа. Даже сейчас, когда солнце почти село, люди готовить город, укрепляли баррикады, точили мечи. Никто не спал. Никто не отдыхал. Все готовились к тому что грядёт.

– Пойдём, – сказал Вульф. – Тебе нужно поесть и отдохнуть.

– Я не хочу есть, – соврала я. Желудок предательски заурчал, и он усмехнулся.

– Ты плохая врунья, Амалия.

Я не ответила, просто пошла следом, держась за его руку, спускаясь по каменным ступеням вниз, в город, который замирал перед грозой.

Дорога до дома Вульфа заняла минут пятнадцать. Я шла, не видя улиц – только его широкую спину, только развевающийся на ветру край его плаща. Люди расступались перед нами. Кто-то кивнул, кто-то прошептал «командор», кто-то поднимал руку в приветствии. Давление было таким, что хотелось завыть.

Дом Вульфа встретил нас тишиной и теплом.

Марта, пожилая экономка, которая когда-то косилась на меня с подозрением, стояла у порога, сложив руки на фартуке. Увидев нас, она не заохала, не запричитала. Только кивнула коротко, будто мы и не уходили.

– Командор. Барышня. Ужин на столе. Вода в ванну нагрета.

– Спасибо, Марта, – сказал Вульф, снимая плащ.

Я прошла в столовую. Стол был накрыт на двоих. Горячий суп, мясо с овощами, свежий хлеб, пахнущий так, что у меня потекли слюни. Я села и набросилась на еду, как голодный волк. Вульф сел напротив, ел медленно, но я заметила, как он, не поднимая глаз, следит за мной.

– Что? – спросила я с набитым ртом.

– Ничего, – ответил он. – Просто смотрю на тебя.

Я поперхнулась супом.

– Ты невыносим.

– Констатация факта?

– Нет. Комплимент.

Он почти улыбнулся.

После ужина Марта увела меня в купальню. Ванна была большой, деревянной, с паром, поднимавшимся над водой, пахнущей травами лавандой и мятой. Я разделась, стянула с себя грязное, пропахшее дымом и кровью платье, и опустилась в горячую воду.

– Ох, – выдохнула я, чувствуя, как тепло разливается по каждой мышце, по каждой косточке которая ныла.

Марта оставила меня одну. Я сидела, закрыв глаза, и думала. О скором будущем. О Корине, который приведёт своих тёмных к воротам. О людях, которые готовятся умирать за свои дома. О том, хватит ли у меня сил.

А потом я подумала о нём.

Вульф был в соседней комнате. Я слышала его шаги тяжёлые, размеренные. Он не отдыхал. Он проверял оружие, наверное. Или просто ходил из угла в угол, как всегда, когда думал.

Когда вышла из купальни, закутанная в мягкий халат, который Марта оставила на стуле, я прошла в свою комнату. Мою старую комнату, где я жила когда-то до академии, до плена, до всего этого ада. Всё было на месте. Кровать с пуховыми перинами, шкаф с одеждой, маленькое зеркало в резной раме.

Я легла, натянула одеяло до подбородка.

Но сон не шёл.

В голове крутились обрывки мыслей. Корин. Завтра. Вульф. Моя магия, которая вернулась. Армия тёмных, которая больше нашей. Ополченцы, которые никогда не держали меча. Беженцы, бредущие по дорогам. Девочка с пустыми глазами, которой я отдала последний хлеб.

Я перевернулась на бок. Потом на другой. Потом села.

– Чёрт, – прошептала я в темноту.

Надо было поговорить с ним. Не о войне. О чём-то другом. О том, что я чувствовала. О том, что боялась. О том, что если завтра мы умрём – я хотела, чтобы он знал всё. Всё, что не успела сказать.

Я встала, накинула халат и вышла в коридор.

И замерла.

Он стоял перед моей дверью.

В одной рубашке, расстёгнутой на груди – там, где остался след от тёмной магии, тёмное пятно, которое ещё не сошло. Волосы влажные – видимо, тоже мылся. Босиком. И смотрел на меня.

– Адриан? – прошептала я. – Ты… ты хотел войти?

– Хотел, – ответил он. Голос был низким, чуть хриплым. – Убедиться, что ты спишь.

– Я не сплю.

– Вижу.

Он не двигался. Я не двигалась. Мы стояли в коридоре, тускло освещённом свечой, и смотрели друг на друга. Я видела его глаза – синие, тёмные в полумраке, с огнём, который разгорался всё ярче. Я видела его руки – тяжёлые, мозолистые, висящие вдоль тела, сжатые в кулаки, будто он сдерживался из последних сил.

–Амалия, – сказал он. Одно слово. Моё имя.

– Адриан, – ответила я.

И всё.

Как плотина, которая держалась слишком долго и наконец треснула.

Он шагнул ко мне. Я шагнула к нему.

Я не помню, кто протянул руку первым. Не помню, кто начал. Помню только, что его пальцы вцепились в мой халат, а мои – в его рубашку. Что мы врезались плечом в косяк двери, когда он толкнул меня обратно в комнату, и дверь захлопнулась сама собой.

Потом его губы нашли мои.

Это было не как в саду под двумя лунами. Там было нежно, осторожно, будто мы боялись сломать друг друга. Здесь всё было иначе. Здесь была та самая плотина – страх, боль, отчаяние, надежда, любовь, – которая держалась слишком долго. И теперь она обрушилась, сметая всё на своём пути.

Он целовал меня жадно, требовательно, будто хотел запомнить вкус. Я отвечала – не отставая, не уступая. Мои пальцы расстёгивали пуговицы на его рубашке – одна, вторая, третья. Ткань скользнула с плеч, и я провела ладонями по его груди, по шрамам, по горячей коже, по тёмному пятну от магии, которое ещё не зажило.

Он замер.

– Больно? – спросила я шёпотом.

– Нет, – ответил он хрипло. – Теперь нет.

Он подхватил меня под бёдра, приподнял, и я обхватила его ногами. Он нёс меня к кровати, не отрываясь от моих губ, и я вцепилась в его плечи, чувствуя, как дрожит его тело – не от холода. От желания. От напряжения. От того, что он сдерживал себя, даже сейчас, когда я была готова отдать ему всё.

Кровать прогнулась под нашим весом. Он навис надо мной, опираясь на локти, и смотрел – долго, пристально, будто впервые видел. Я не отводила взгляда. В его глазах, синих, как зимнее небо, горел огонь, который я боялась и хотела одновременно.

– Я люблю тебя, – сказал он. Сказал твёрдо, без тени сомнения.

– Я тоже тебя люблю, – ответила я.

И он поцеловал меня снова – медленнее, глубже, нежнее. Его губы скользили по моей шее, по ключицам, ниже, а пальцы водили по телу, как по самому ценному, что у него было. Я выгнулась, чувствуя, как внутри разгорается жар – не магический, другой. Живой, настоящий, который не имел ничего общего со светом или тьмой.

Он раздевал меня медленно, будто боясь пропустить хотя бы сантиметр. Каждая пуговица, каждая завязка – с каким-то благоговением, от которого у меня перехватывало дыхание. Я отвечала тем же – срывала с него остатки одежды, скользила пальцами по мышцам, по шрамам, по жесткой щетине на щеках.

В комнате было темно, только две луны светили в окно, заливая кровать серебряным светом. Я видела его лицо – сосредоточенное, серьёзное, но в глазах – нежность, которой я раньше не замечала. Он гладил мои волосы, мои плечи, мои руки, целовал каждый шрам, каждую царапину, каждую ссадину, которую я получила за эти дни.

– Ты красивая, – сказал он, и голос дрогнул.

– Ты слепой, – ответила я, и он улыбнулся.

Потом он вошёл в меня – медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения на каждом миллиметре. Я выдохнула, вцепившись в его спину, и он замер, глядя в мои глаза.

– Всё хорошо? – спросил он.

– Да, – прошептала я. – Всё хорошо. Не останавливайся.

Он не остановился.

Мы с ним стали единым целым. Не телом, а душой. В каждом его прикосновении была любовь. В каждом моём выдохе, доверие. Мы были не любовниками, которые спешат получить удовольствие. Мы были двумя осколками, которые наконец нашли друг друга.

Где-то в середине, когда я уже не могла дышать, когда мир сузился до его рук, его губ, его шёпота на ухо, я почувствовала, как внутри загорается свет. Не тот, который я выпускала наружу, а другой – тёплый, золотой, живой. Он не рвался наружу – он оставался внутри, наполняя меня изнутри, сплетаясь с его теплом, с его дыханием, с каждым его ударом сердца.

–Амалия, – прошептал он, уткнувшись лицом в мои волосы, и я чувствовала, как дрожит его голос.

– Адриан, – ответила я, и это было единственным словом, которое имело значение.

Когда всё стихло, мы лежали, сплетённые, под одним одеялом. Его рука лежала на моей талии, моя голова – на его груди. Я слушала, как бьётся его сердце – сначала бешено, потом всё спокойнее, ровнее. Как барабан, который готов к бою – но сейчас отдыхает.

– Ты не жалеешь? – спросил он тихо.

– О чём?

– Об этом. О нас… – он не договорил, но я поняла.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. В темноте они казались глубокими, почти чёрными, но я знала – они синие. Синие, как небо перед грозой.

– Нет, – сказала я. – Не жалею. Если завтра мы умрём, я хочу умереть, зная, что ты был моим. По-настоящему. Не только на словах.

Он сжал меня крепче.

– Мы не умрём, – сказал он.

– Не каркай, – я ткнула его пальцем в грудь. – У нас ещё свадьба. И каша по утрам. И Марта, которая будет ворчать, что мы спим слишком долго.

Он усмехнулся, поцеловал меня в макушку.

– Ты невыносима.

– Констатация факта?

– Нет, – он откинул одеяло, заглянул мне в глаза, и я увидела, что он улыбается. – Комплимент.

Я засмеялась. И он засмеялся. И мы лежали, обнявшись, и смеялись, как сумасшедшие – потому что завтра была война, а сегодня была ночь, и мы были живы, и мы были вместе.

За окном вставала луна – большая, красная, похожая на глаз чудовища. Внизу, в городе, всё ещё слышались удары молотков – последние приготовления к осаде. Где-то плакал ребёнок. Где-то лаяла собака.

– Спокойной ночи,Амалия, – прошептал он, когда я уже проваливалась в сон.

– Спокойной ночи, Адриан, – ответила я.

И провалилась в темноту – без сновидений, без кошмаров. Только его тепло, только его дыхание, только его сердце – и моё, бьющееся в унисон.