Глава 18. Теория потоков

Первые недели в академии пролетели как один день. Я настолько погрузилась в учёбу, что почти не скучала по Вульфу. Почти.

Каждое утро начиналось с лекции по теории магии. Я сидела в скромной аудитории, и седой магистр Вейлин – высокий, сухой, с цепкими серыми глазами – объяснял природу магических потоков.

– Магия, – вещал Вейлин, расхаживая между рядами, – это энергия, которая пронизывает всё вокруг. Воздух, воду, землю, даже пустоту. Маги чувствуют её и могут перенаправлять. Это основа основ. Запомните, вы не создаёте энергию – вы направляете её.

Он остановился у моего стола и посмотрел прямо на меня. Я выдержала взгляд, хотя внутри всё сжалось.

– Сила мага зависит от двух вещей. Первое – врождённое восприятие. Кто-то чувствует магию с рождения, как своё дыхание. Кто-то открывает её годами. – Он сделал паузу. – Второе – умение и контроль. Можно родиться с огромным даром, но не суметь им распорядиться. И можно иметь скромные способности, но отточить их до совершенства.

– Есть ещё уникальные аспекты, – продолжил он, отворачиваясь. – Например, магия духа. Она не подчиняется обычным законам. Её носители редки, и природа её до конца не изучена. Или способность использовать несколько аспектов силы – такое доступно только очень сильным магам, единицам за поколение.

Он усмехнулся.

– Запомни главное, магия – это инструмент. Как меч или плуг. Вопрос лишь в том, в чьих руках он оказался.

Теория оказалась полезной. Я наконец поняла, почему моя магия просыпалась только в моменты сильных эмоций – световые потоки реагировали на намерение и чувства. Чем сильнее я чего-то хотела, тем ярче был свет. Но Вейлин говорил, что это неправильно. Настоящий контроль – когда магия слушается даже в спокойном состоянии.

После лекций начиналось самое трудное.

Практика.

Орландо ждал меня в маленькой комнате на верхнем этаже библиотеки – без окон, с каменными стенами, которые не пропускали лишнюю энергию. Он встречал меня всегда одинаково, суровым взглядом и коротким,– садитесь.

Я садилась на пол, скрещивала ноги, выпрямляла спину. Первые дни это было мучительно – мышцы болели от непривычной позы, колени затекали. Но Орландо не разрешал менять.

– Контроль начинается с тела, – говорил он. – Если вы не можете управлять собственными мышцами, как вы соберётесь управлять магией?

Он заставлял меня сидеть неподвижно по часу, дышать в определённом ритме, не открывать глаза, не шевелиться. Я сходила с ума от скуки и боли, но терпела. Потому что знала, он прав.

Орландо подошёл ближе, сел напротив меня на корточки. В полумраке комнаты его серые глаза казались почти прозрачными.

– Световая магия, – сказал он негромко, – не берётся из окружающего нас мира, как огонь или вода. Она рождается внутри. В вашем сердце, в вашей воле, в той самой искре, которая теплится в груди, когда вы злитесь, боитесь или любите. Не пытайтесь вытащить свет силой – он не терпит насилия. Просто закройте глаза. Почувствуйте, где он живёт. Представьте, что это маленькое пламя, которое вы носите в себе с рождения. Не раздувайте его – просто осознайте. А когда почувствуете – позвольте ему выйти. Не толкайте, не приказывайте. Пригласите.

Я закрыла глаза и попыталась. В груди, где-то глубоко, действительно было странное ощущение – не боль, не тяжесть. Скорее тишина, в которой пряталось едва уловимое тепло. Я представила свечу, зажжённую в тёмной комнате. Маленький, робкий огонёк. Он не спешил разгораться, но и не гас. Я просто смотрела на него внутренним взором, не трогала, не торопила. И тогда пальцы начали слабо светиться – не ярко, не ослепительно, а призрачно, будто кто-то накрыл их тонкой тканью, сквозь которую пробивается рассвет.

– Откройте глаза, – тихо сказал Орландо.

Я открыла. На кончиках моих пальцев мерцало золотистое свечение. Слабое, неровное, но настоящее. Оно не гасло целых пять секунд, и в эти мгновения я впервые почувствовала, что магия – не враг, которого нужно укрощать. Она – часть меня.

Орландо кивнул, и в уголках его губ мелькнуло нечто похожее на одобрение.

– Хорошо. А теперь попробуем снова. Только на этот раз – удержите его дольше.

Я протягивала руки вперёд, ладонями вверх. Пыталась вызвать тот самый холодный свет, что проснулся во мне в лесу. Пальцы слабо вспыхивали – и тут же гасли.

– Держите.

– Я пытаюсь.

– Сосредоточьтесь.

Он не повышал голос. Он вообще редко повышал голос. Но от его спокойного тона хотелось то ли плакать, то ли кричать. Я стискивала зубы и пыталась снова.

Сфера света. Вот чего он хотел. Не просто свечение, а устойчивую, ровную сферу, которая висит над ладонями и не гаснет.

Очередная сфера лопнула через секунду. Следующая – через две. Третья даже не сформировалась – только слабые искры, которые рассыпались, как бенгальские огни.

– Снова, – говорил Орландо.

Я злилась. На себя, на свою слабость, на то, что не могу сделать даже простую вещь. Но злость мешала – свет гас быстрее.

– Вы злитесь, – заметил он однажды. – Это мешает.

– Я знаю.

– Учитесь контролировать свои эмоции.

Я хотела сказать, что это невозможно. Что злость – это часть меня. Но вспомнила его слова: «Контроль начинается с тела». И попробовала иначе.

Я закрыла глаза. Представила не врагов, не угрозу. Представила тишину. Тот самый тайный сад Вульфа, где пахло розами и мятой. Где две луны светили с неба, и воздух был прозрачным, как вода в горном ручье.

Сфера засветилась.

Я открыла глаза. Над моими ладонями висел неровный, пульсирующий шар золотистого света. Дрожал, готовый рассыпаться в любой момент, но держался. Секунда. Две. Три.

Орландо кивнул.

– Прогресс.

Сфера рассыпалась, и я выдохнула, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью.

– Отдыхайте, – сказал он. – Пять минут.

Я откинулась назад, прислонилась спиной к стене. Пять минут – это всё, что он давал между упражнениями. Потом снова: концентрация, дыхание, попытка. Занятия длились по четыре часа. Иногда больше. К концу каждого я едва волочила ноги.

– Почему так долго? – спросила я однажды, когда мы закончили. – Другие студенты занимаются по часу.

– Другие студенты – не вы, – ответил Орландо, собирая свои свитки. – У них нет врага, который идёт по следу.

Я замолчала.

– Я должен обучить вас быстро, – продолжил он, и в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на извинение. – Но безопасно. Если я перегружу вас, вы можете потерять дар. Или хуже. Поэтому – баланс. Четыре часа в день. Не больше, не меньше.

После занятий я выползала в коридор, где меня ждали Лина и Финн.

– Ты выглядишь как выжатый лимон, – сказала он однажды, когда я вышла от Орландо.

– Я и есть выжатый лимон.

– Держи, – Лина протянула флягу. – Пей. Это от усталости.

Я выпила. Горькая жижа обожгла горло, но по телу разлилось тепло.

– Что там у вас было сегодня? – спросил Финн, помогая мне встать.

– Сфера. Опять не получилась.

– Получится, – сказала Лина твёрдо.

Мы шли в столовую медленно – я еле передвигала ноги, но отказывалась от помощи. Финн травил байки из архивов: про древних магов, про артефакты которые исполняли желания, но с подвохом. Лина ворчала, что он всё выдумывает. Я слушала и улыбалась.

В столовой всегда было шумно. Студенты обсуждали занятия, сплетничали, флиртовали. Мы садились за отдельный стол в углу – подальше от любопытных глаз. Лина накладывала мне еды больше, чем я могла съесть, и следила, чтобы я не оставляла тарелку пустой. Финн рассказывал о магических школах разных королевств.

– В Андарии, например, магию делят не на аспекты, а на цвета.Просто, но не точно.

– А у нас?

– У нас – по старинке. Стихии, дух, свет, тьма и так далее.

Финн замолчал, когда упомянул свет. Я заметила, как он покосился на меня – осторожно, будто боялся задеть.

Лина, которая до этого молча слушала, вдруг поднялась и подошла ко мне. Её ладони мягко засветились тёплым, зеленоватым светом – целительской магией.

– Давай руки, – скомандовала она.

Я послушно протянула ладони. Лина коснулась их своими, и я почувствовала, как усталость – та самая, что накопилась за четыре часа бесплодных попыток удержать сферу, – начала медленно отпускать мышцы. Боль в запястьях утихла, напряжение в плечах растаяло.

– Ты каждый день возвращаешься как выжатый лимон, – проворчала Лина, не прекращая светиться. – Орландо тебя в гроб вгонит своими тренировками.

– Он торопится, – ответила я. – У нас нет времени на нежности.

– Время есть, а здоровья – нет, – отрезала она. – Я, конечно, могу тебя лечить иногда, но если ты будешь падать в обморок после каждого занятия, толку от твоей учёбы будет мало.

Я не стала спорить. Она была права.

Финн тем временем выжидающе смотрел на нас. Когда Лина закончила и зелёное свечение погасло, поправил сползшие очки и неожиданно спросил:

– Амалия, а что там за дневник твоей матери? Лина обмолвилась, что он зашифрован.

Я напряглась. Бросила быстрый взгляд на Лину – та виновато пожала плечами.

– Случайно вырвалось, – сказала она. – Но Финну можно. Он умеет хранить тайны.

– И не только хранить, – подхватил Финн, и в его глазах загорелся знакомый азарт. – Я историк, Амалия. Работа с древними текстами, шифрами, кодами – это моя стихия. Я не обещаю, что смогу расшифровать, но дай мне попробовать. Как задачку. Я люблю задачки.

Я смотрела на него и видела – он не просто любопытствует. Ему действительно интересно. Не из корысти, не из желания узнать чужие секреты. А потому что он любит распутывать узлы.

– Это может быть опасно, – сказала я. – Если там что-то про Тёмный Орден…

– Тем более, – перебил он. – Чем быстрее мы узнаем, что там написано, тем лучше для тебя. И для всех нас.

Лина кивнула:

– Я тоже помогу, чем смогу, ну или просто буду сидеть рядом и ворчать. Ты же знаешь.

Я посмотрела на них обоих. Сначала на Лину, потом на Финна – с его вечно съезжающими очками и живым, пытливым умом.

– Хорошо, – выдохнула я. – Но только втроём. И никому ни слова.

– Клянёмся, – сказали они хором.

Финн улыбнулся кривоватой улыбкой.

– Завтра принесёшь дневник, и я посмотрю, что можно сделать. Обещаю, буду аккуратен.

– Договорились, – кивнула я.

Вечером я сидела на подоконнике и смотрела на две луны, поднимающиеся над академией. Рядом, на кровати, Лина уже уснула, свернувшись калачиком под одеялом.

– Амалия Торнвальд, – сказала я себе в темноту. – Ты справишься. Ты всегда справлялась.

Луны светили сквозь тонкие занавески, и их свет был холодным, серебряным. Но внутри меня, глубоко-глубоко, теплилась искра. Не магия. Надежда.

Она была маленькой, хрупкой, как та самая сфера, которую я училась удерживать. Но она была.