Автобус стоял, и салон его был пуст. Осмотревшись, Васильев встряхнулся как пес, потер ладонями лицо, вздохнул поглубже, выдохнул:

«Вот теперь я точно в 'Хопре»! Ладно, как говорил на свадьбе подвыпивший гость, любитель подраться: «Сиди — не сиди, а начинать надо!».

Поблагодарив водителя за то, что разбудил вовремя — не то уехал бы Серега куда-нибудь в Тобольск, подхватив сумку и чемодан, сержант вышел из автобуса. Закурил, осмотрелся… И в очередной раз вздохнул: память Васильева-старшего не то, чтобы подводила, но… Память — это вообще очень несовершенный аппарат.

«Спрашивается: на кой хрен помнить, что в каком-то восемьдесят… не помню точно каком году, на свадьбе у знакомого Серега 'накидался» до безобразия? И ведь не пьяница был, совсем не пьяница: если и выпивал в компании, то не больше двух-трех рюмок. Ладно, пусть будет — четырех. Рюмок. Имеется в виду. А тогда… Как с цепи сорвался, чес-слово! Может, причиной стала Оксанка Александрова, тогда еще Ильина? Хороша была девка, ох и хороша! И велась же, велась на все его ухаживания. А зачем тогда напился? Да бог весть! Нет бы выпить, как всегда, свою норму, чувствуя себя «в плепорцию», ну и отодрать красотку… Так ведь — нет, назюзюкался так, что помирал на следующий день как распоследний алкаш. В общем, и чувствовал себя хреново, и девка «непоиметой» осталась. А еще хреновее, что… Да-да, все его непотребство происходило на глазах у его жены, Галины. Совсем разум потерял тогда Васильев. И разум потерял, и совесть. Стыдно было перед супругой на следующий день — ой, как стыдно! Поначалу-то Галка на гулянке посмеивалась, глядя на его павлиньи выхаживания вокруг Оксаны, потом — удивилась, а потом… Уволокла муженька домой, спатиньки. И ведь до чего умная женщина! Она вдруг как-то незаметно для Сергея взяла, да и подружилась с Оксанкой, и — все, не стало у Васильева «методов против Кости Сапрыкина». Потому как в той жизни у товарища Васильева были «прынципы»: не иметь видов на подруг жены.

Х-м-м… Вот на какой пенис они нужны, такие «прынципы»? Как там было в анекдоте, когда молодая жена высказывает мужу: «Сволочь! Ты переспал почти со всеми моими подругами!», а тот в ответ, удивленно: «Что значит — 'почти»? У тебя еще есть какие-то подруги?«. Так что мы внимательно приглядимся к этим самым принципам: они вообще нужны, или на хуй их 'с парохода современности»?

М-да… Так вот, я про память сейчас… Зачем помнить тот случай? Он что — какой-то «градообразующий» был, вельми важный? Сомневаюсь. Тогда — зачем?'.

Докурив сигарету, аккуратно бросив ее в урну, Васильев снова осмотрелся. Размышления о памяти шли оттого, что Сергей сейчас очень смутно помнил всю вот эту окружающую его действительность.

«Наверное, с этого тысяча девятьсот семьдесят пятого года и до момента его 'убытия» в лоно Вечности в двадцатом году следующего века, прошло слишком много лет. Сорок пять, если быть точным. Занесло песками десятилетий память молодого Сереги. «Заросло травой место наших встреч!».

Рядом возвышалось здание автовокзала города Кировска, построенное года два назад. Новое даже на вид здание, двухэтажное и полностью стеклянное по фасаду. Выступал за границы стен вместительный тамбур, из которого большие двери вели в зал ожидания, заставленный рядами удобных длинных диванов, обтянутых кожзамом.

«Это тебе не те, якобы хайтековские металлические скамьи-убожества из будущего, на которых сидеть невозможно: сиденья короткие, не откинуться на спинку — жопа съезжать начинает. А зимой… Сцука! Этого сраного дизайнера, что придумал эту хрень, зимой в Сибири заставить бы посидеть на этой скамье часика три — в ожидании автобуса, чтобы он все себе отморозил, вплоть до гланд. Отморозил бы и не размножился, на радость людям!».

Странная конструкция получилась у того дизайнера-извращенца: даже в отапливаемых залах уже через полчаса сидения на этом дырчатом «изыске» почему-то начинала мерзнуть задница — от самого металла, что ли? Как будто вытягивала тепло конструкция, и чем дольше сидишь, тем больше немеет от холода тело. Долго не рассидишься, общем. Приходится вставать и бродить по залу, а вокруг бродят как зомби такие же, как ты пассажиры. Забота о людях в полный рост, и эргономика, как наука будущего.

Слева от зала ожидания — ряд касс, справа — довольно уютный буфет со стоячими столиками. Если смотреть прямо от входа, из зала ожидания ведут несколько дверей: там и небольшая столовая на пяток столиков, и парикмахерская, и киоск «Союзпечати». Здесь же двери на второй этаж: там справа — администрация вокзала и служебные помещения, а слева — несколько номеров маленькой гостиницы, с самым минимальным комплектом удобств. Почему Васильев все так хорошо знал, даже не заходя в здание? Так он же мент с большим сроком службы здесь, в Кировске, и в памяти был эпизод, когда в гостинице разодрались «гости с юга». Хорошо разодрались, с поножовщиной, на все деньги: одного в морг увезли, второй на «кичу» уехал.

А благоустройство вокруг объекта не закончено: отсыпали строители щебня вокруг здания и по всей территории, укатали его и все на этом, бросили. На щебень уже натаскали слой земли — колесами транспорта, ногами пассажиров и встречающих-провожающих. В общем, не лепота, совсем не она! Что хорошо, так это то, что по всему периметру участка высажены в несколько рядов ранетки. Сейчас они еще совсем маленькие, но Васильев помнил их в будущем: высокие, метров шести раскидистые деревья: и тень в знойное лето, и пыль сдерживают, и шум существенно снижают. Да и от дождя как-никак укрыться можно!

Пассажиров и прочей публики вокруг не наблюдалось: приехавшие, пока сержант был в раздумьях, уже разошлись, а ожидающие автобусов сидели в здании вокзала.

Где располагался райотдел, Васильев знал прекрасно, ведь отработал там без малого тридцать пять лет.

«Х-м-м… Это одно из немногих зданий девятнадцатого века в Кировске. Нет, не так! Одно из двух или трех двухэтажных именно кирпичных зданий. Как еще говорят здесь — каменных зданий!».

Так-то старых построек в городке хватает, но они были либо полностью деревянные, пусть и двух, а то и трехэтажные; либо первые этажи кирпичные, а вторые — бревенчатые.

«Если разобраться, городок Кировск похож на все остальные малые города Сибири: большая часть — частный сектор, бревенчатые дома разной степени достатка и внешнего вида, немногочисленные вкрапления жилых многоэтажек и разной же этажности административные здания. Да и в России, там — за Уралом — полно таких мелких городков!».

В Кировске, так же, как и повсюду в Сибири, многоэтажное строительство было начато совсем недавно — буквально в шестидесятые годы. До этого страна восстанавливала свою европейскую часть, почти целиком разрушенную во время войны. Да сейчас в Союзе повсюду сплошная строительная площадка: строится как жилье, так и различные предприятия, а также объекты соцкультбыта.

«Х-м-м… И, что характерно, пока Кировск асфальтовым покрытием улиц похвастаться не может: таковое имеется только на двух центральных магистралях города. Естественно, это улицы Ленина и Советская, а какие же еще? В каждом городе страны в обязательном порядке имеется улица Ленина, и, пусть не с такой обязательностью, но повсюду встречаются улицы Советские. Блин! Дождь здесь прошел, что ли?».

Щебененные прочие улицы городка, а чаще и того пуще — обычные грунтовые, имели на себе многочисленные лужицы, лужи, а то и небольшие озерца, потому Сергею приходилось идти медленно, чтобы заранее выбирать путь и не крутить головой, уперевшись в очередное «море-окиян»: как сие преодолевать или обходить?

Но дышалось после ливня легко, и это откровенно радовало Васильева: воздух в таких населенных пунктах был хорош. Чистый, наполненный запахами умытой листвы и цветов в многочисленных палисадниках. Не воздух, а амброзия!

«А еще он наполнен звоном комаров, мать их так!», шлепнув себя по лбу, вспомнил Васильев еще об одной стороне жизни в Сибири. Да, с насекомыми здесь было тоже все хорошо…

«С перебором даже!».

Начало лета здесь — это засилье летающих кровососов: комаров, мошек…

«Мошка́! Правильно говорить: мошка́. Ты вспоминай, вспоминай побыстрее местные особенности и говор — в том числе!».

Ага… Так вот: комары, мошка, слепни-пауты, овода. И у каждой твари свой срок: комары и мошка — те больше в начале лета злодействуют; по мере повышения температуры появляются «мессершмитты»-овода. Ловкие, сука, верткие — хрен собьешь его в полете. Да, ловкие, но — тупые! Если сел — бей его, заразу, пока он тебя не «жёгнул», ибо весьма больно кусаются.

«Х-м-м… Ну вот уже начинают всплывать в памяти местные словечки: „жёгнул“ — укусил, значит, но может использоваться еще в значении — шлепнул, резко ударил. К примеру: жёгнул ремнем по заднице. Да-да, потом пойдут разные словечки: „вихотка“, „пимы“, „шиньгать“, „фуфайка“ и прочие… „хахаряшки“. Ладно, этнографическими изысками будем заниматься потом!».

Васильев перепрыгнул неширокую лужу, что вольготно расположилась прямо на тротуаре… Х-м-м… На тротуаре? Да просто на тропинке вдоль домов! Тротуары здесь и сейчас — это не разноцветная плитка будущего, и даже не асфальтовая пешеходная дорожка, это… Это узкие дощатые настилы, набитые на короткие обрезки бревен. Не умеешь по ним ходить? Тебя будут ожидать различные интересные приключения! И провалиться можно, сломав подгнившую доску, и концом этого самого тротуара по физиономии получить — когда один край уже не держится на основе, а ты на другой край вдруг наступишь, не подумав. Эти дощатые тротуары могут тянуться на многие километры, прерываясь лишь в местах пересечения с другими улицами и переулками.

«Так что там… Блядь! Шлеп! Сука, больно укусил! Что там с этими тварями? Ага… После оводов следуют слепни. В отличие от овода, или паута — по-местному, слепень не жужжит самолетом, он, сцука, тихушник тот еще. Услышишь его, когда он уже вопьется тебе в кожу белую, нежную. И кусает тоже… Проникновенно! В августе вся эта мразота пропадает, ну — кроме как в лесу, там-то — до „белых мух“. Ближе к осени начинают сходить с ума мухи, обычные мухи, бляди такие! Тоже кусаться начинают, суки нехорошие!».

Видов тех же комаров — много. Здесь и обычные, серые, среднего размера — обитают в основном в населенных пунктах. Почему-то. Еще есть серые мелкие — именно городские, они как интеллигенты среди всех этих тварей: сами меленькие, незаметные, гудят почти неслышно, кусают тоже незаметно и почти не больно.

«Ну — интеллигенты же!».

А вот рыжие, лесные… Это вам не цацки-пецки! Эта тварюга крупная, наглая, особо кусачая. И что характерно — их много, очень много. Овердохуя! Зайди на пару секунд в лес, и они устроят тебе похохотать. Столько их там, что и дышать нужно умеючи, иначе — полный рот гудящей сволочи. А одежда превращается в шевелящийся рыжий ковер. Но, что характерно: люди, здесь живущие к этому настолько привычны, что и не замечают всего этого летающего свинства вовсе:

«Ани нас не кусают: ани местные и мы местные!».

Городок вытянулся вдоль речушки Аян длинной кишкой — как бы ни километров на десять, если все пригороды и выселки считать. А вот в ширину — километр, может, чуть больше. Поэтому от автовокзала до райотдела — и тот и другой, почитай в центре — минут пятнадцать неспешной ходьбы. Рядом, за огородами!

Центральная площадь городка. Ленина, само собой! Именно из нее проистекает и улица с одноименным названием. Вокруг этой площади расположены все основные административные здания: милиция, горком партии, почтамт, редакция местной газеты, аптека, гостиница с рестораном на первом этаже. Вторая ветка власти — горисполком — расположен немного подальше, на улице Ленина.

«Но — рядом. Здесь все — рядом!».

Сергей остановился перед таким знакомым зданием: Васильев-старший здесь проработал всю свою жизнь. Двухэтажное, конца девятнадцатого века, довольно красивое — сохранившее в себе некоторые изыски сибирского стиля архитектуры. Сибирское барокко. Даже решетки на окнах первого этажа — кованые, «купецкие». Балкончик кабинета начальника райотдела — тоже кованый. Елочки вдоль всего здания.

«Серега… Ну на хрена, а?» — вдруг ворохнулось что-то внутри от горожанина до мозга костей Евгения Плехова, — «Ну, сидел бы себе в Тюмени. Жил-поживал, добра наживал. Тем более, родители тебе помогли бы во всем. Зачем⁈».

И сам с собою же заспорил:

'Нашел себе город — Тюмень! Она и в двадцатом-то веке до миллионника не доросла, а сейчас и вовсе — тысяч триста. Деревня! Х-м-м… А это не деревня? Это — не деревня⁈ Это, блядь, еще какая деревня! Да ладно… Васильев-старший здесь всю жизнь прожил и вроде бы счастлив был. Ну-у-у… Я-то — не Васильев, признайся честно. Придется же снова привыкать ко всему. М-да… Ничё! Он привык, и ты привыкнешь. Или заскучал по маменьке — красавице Клавдии Сергеевна? Признайся себе, ведь не сдержался бы, завалил бы в койку красивую женщину? Вот-вот… Пиздец семье называется: маменьку — ебем, папеньке — рога ставим. И это основная причина? Нет, ну-у-у… По совокупности причин, так сказать. Но и это — одна из главных, да. Зачем поганить жизнь хорошим людям? Дурную блажь по отношению к этой красавице так просто из башки не вытрясти, как оказалось.

А записку я им оставил. Коротко, но довел до сведения. Пусть Клавдия успокоится и не боится младшего сына — он ее не тронет!'.

А вокруг — тишина патриархальная: воскресенье, вторая половина дня, еще и после прошедшего ливня. Ни тебе машин, ни людей, только птички оживленно чирикают в сквере, через дорогу от райотдела.

«Дверь РОВД — настежь! Вот как живут люди — в открытую, ничего не боясь и никого не стесняясь. Ни тебе наглухо запертых дверей, ни „переговорника“ сбоку от двери, ни тебе бетонных блоков перед отделом, ни автоматчика на тумбочке в фойе здания. Расскажи сейчас кому о будущем виде органа внутренних дел — сочтут за сумасшедшего, у виска покрутят!».

В вестибюле — тишина и полумрак, потому как окна выходят на теневую сторону. А вот гул комаров здесь слышится отчетливо. Темное большое окно «дежурки».

«Спят они все, что ли?».

Васильев помнил, что по выходных дням в семидесятые-восьмидесятые здесь было настоящее сонное царство: ни тебе начальства, ни заполошных «потерпевших», ни хмурых жуликов, ни деятельных оперов и вальяжных следаков. Кроме дежурного наряда — никого! Даже следственно-оперативная группа зачастую «дежурила» по домам, «на телефоне». Хотя с телефонами сейчас в Кировске все грустно, мало их, совсем скудная АТС-ка. Дежурную машину гоняли за сотрудниками, доведись оперативному собирать группу.

Васильев поставил чемодан и сумку на скамью в фойе, внутренне встряхнулся и пошел «сдаваться» внутрь «Дежурной части».

«Ха! Знакомые все лица!».

Навстречу ему из помещения вышел невысокий, крепенький старшина, лет тридцати с хвостиком. Был старшина бодр, брав и насмешлив. Фуражка чуть набекрень, китель с оттопыренной кобурою полой, бриджи, начищенные до блеска хромовые сапоги. В гармошку!

«Коля Матвейчев, он же — Матвей, он же — Котик. И как всегда — чуток навеселе!».

Старшина встал посредине прохода, загородив Сергею вход в дежурку, и, покачиваясь с пятки на носок, усмехнулся:

— И кого это такого красивого к нам занесло?

Сергей чуть улыбнулся, встал по стойке смирно и, браво вскинув руке к козырьку фуражки, отрапортовал:

— Сержант милиции Васильев! Прибыл для дальнейшего прохождения службы. Назначен на должность участкового инспектора Кировского РОВД.

Матвей удивился, с некоторым запозданием, но не торопясь, этак — с ленцой, кратко махнул рукой возле фуражки и протянул:

— Так-так-так… Васильев, значит. Ага… Шмаков уже пару раз звонил, интересовался: прибыл, не прибыл такой-сякой Васильев. Значит, ты им и будешь…

Из полумрака дежурки, а, скорее — из телетайпной, что была расположена за помещением дежурной части, раздались голоса, потом смех, переходящий в хохот. И Сергею послышалось, что, кроме мужского голоса, был и женский. Точнее — парочка женских голосов.

«Эх, Матвей, Матвей… А в телетайпной сидит — рубль за десять — Витька Лаптев, водитель. Эти двое — та еще сладкая парочка, редко когда их по вечерам в отделе можно было найти. Дежурный „козлик“, рация для связи и „пофестивалили“ по всему Кировску. Матвей — кобель тот еще, и молодого Лаптева на кривую дорожку нацелил. Да и такое бывало частенько — когда фемины сами в отдел приходили. Нет, не средь белого дня, конечно, но по вечерам и вот так — по выходным — нередко. А дежурным у них — Коля Лантарев, тоже работничек тот еще. Этот состав одной из дежурных смен не менялся как бы не лет пятнадцать-семнадцать, пока действующие лица на пенсию не повыходили!».

В милиции Кировска проходили службу разные люди. Были вполне серьезные, ответственные товарищи. Таковых было больше среди старых сотрудников, еще фронтовиков. К работе они относились серьезно, без разгильдяйства, но тоже почти все имели небольшой по нынешним временам, простительный недостаток — со спиртным они были дружны. Меру знали, но трезвенниками точно не были.

Другая категория — люди помладше. Здесь уже всякое бывало: совсем тунеядцев не любили, старались либо сплавить куда-нибудь, либо вовсе подвести под увольнение. Основная же масса была вот из таких, как Матвей: когда надо — работают, но сами работу искать не будут.

Самые молодые сотрудники… Здесь характеристику дать сложно — разные люди были, разные! Кто-то доработал до выхода на пенсию, но многие увольнялись. Сами ли, или по приказу о наказании.

В дежурке снова засмеялись, и Матвейчев, поморщившись, рявкнул, чуть обернувшись:

— Тихо вы там! Витька! Лаптев! Крикни в люк, пусть Спиря поднимется.

Из телетайпной комнаты люк, спрятанный под половицами, вел вниз, в подвал здания, в «капэзэ», то есть к камерам предварительного заключения. Именно к тем, что впоследствии будут называться «изолятор временного содержания».

«Вот еще один „кадр“: Спиря или Спирька. То есть, Серега Спиридонов. Забавный такой парняга!»

В КПЗ обычно дежурили по двое: постовой милиционер и выводной милиционер, то есть — один бдит за столом дежурного, второй выводит задержанных и административно-арестованных по необходимости.

«А Спирю этого — куда только не пихали! И помощником дежурного в вытрезвитель, и водителем, и патрульным… Сейчас, получается, он в КПЗ? Нет, так-то парень он безобидный и вполне работящий, даже какая-то капля ответственности в нем присутствует, но… Деревенский увалень и сибирский валенок. Ну и да, глуповат. И судьбинушка у него непростая: вечно где-то накосячит, куда-то встрянет, во что-то влипнет. Вот такой вот милиционер: Спиря, одним словом! Кстати, а ведь я в прошлой жизни именно у его тетки комнату и снимал. Но что-то повторять не хочется: вредная старушка оказалась, вредная и вечно сующая нос не в свои дела!».

Где-то что-то забрякало, грохнуло железом, раздалось ворчание и вот из дежурки на белый свет выполз младший сержант Спиридонов. Помятым на нем было все, без исключения: китель, форменные брюки, фуражка со сломанной тульей, даже физиономия и та была помята.

«Спал. Точно — спал! Причем спал сидя за столом: вон на щеке рубец остался, от постового журнала, не иначе!».

— Ну чего тебе, Матвей? — недовольно пробурчал постовой.

Помдеж покосился на Васильева и сердито сделал замечание:

— Не Матвей, а товарищ старшина или товарищ помощник дежурного. Ты, Спиря, совсем страх потерял: работаешь без году неделя, а дрыхнешь на посту как настоящий дембель. Ладно там — Трофимыч, ему до пенсии чуть больше полугода… В общем, слушай сюда: вот сержант Васильев, он прибыл к нам работать участковым. Шмаков распорядился отвести его в гостиницу коммунхоза, там переночует.

— А чё я-то сразу? Чуть что — Спиря, Спиря. Вон — Витек пусть отведет, — загундосил явно недоспавший постовой.

Матвей нахмурился, и засоня, почувствовал, что ветер переменился, сразу поменял и свою точку зрения:

— Это к Зиннуровне, что ли? Ладно, отведу, — и не стесняясь, зевнул.

Повернувшись к Сергею, спросил:

— Слышь… У тебя сигареты есть? Курить хочется, а «Прима» моя вся высыпалась, зараза. И Трофимыч, куркуль, газету не дает, чтобы самокрутку забацать. Новая, говорит, газета, не всю еще прочитал.

«Да уж… Как говаривал Остап Ибрагимович: 'Это не Рио-де-Жанейро!». Или вот так даже: «Потому что, сынок, это наша родина!».

— Есть сигареты! — кивнул Сергей и, обратившись к Матвейчеву, уточнил:

— А мне дежурному разве не нужно доложиться?

— Дежурному? Так на обеде сейчас дежурный, — вильнул взглядом помдеж, — Зачем тебе его ждать, я и сам ему скажу.

На крыльце райотдела Спирька угостился сигареткой, смачно затянулся и «выдал базу»:

— «БТ». Богато живешь! — но потом, как опомнившись, сунул Васильеву руку:

— Серега… — представился, то есть.

— Серега! — скопировал постового тот.

— Это чё это? А-а-а… Тезка, значит! — кивнул Спирька, — Ладно, пошли…

Спиря повел Васильева не по нормальному спуску к «подгорщине», где была расположена гостиница коммунхоза, а по неширокой, крутоватой тропинке, что вилась между двором гостиницы «Сибирь» и зданием горкома партии.

— Здесь короче! — буркнул парень, глубоко затягиваясь «халявной» сигаретой.

«Ну, я бы не сказал, что здесь короче. Ладно… А вот Зиннуровна — это кто? Не помню я, кто сейчас заведует этой „общагой“!».

По пути они зашли в ограду двухэтажного деревянного дома, что был расположен буквально через переулок от гостиницы, прошли в дощатые сени, откуда крутая деревянная лестница вела на второй этаж, здесь же были расположены еще две двери квартир первого этажа. Спирька беспардонно замолотил кулаком в обитую потертым дерматином дверь, заорал:

— Зиннуровна! Зиннуровна, я к тебе постояльца привел.

«Пожалуй, именно таких ранее и называли оглашенными. Чего так орать?».