Пар в купальне стоял такой плотный, что сквозь него с трудом угадывались очертания массивной медной ванны на кованых львиных лапах.

Я повернула тяжелый латунный вентиль, перекрывая струю. Вода перестала с гулким плеском бить о металлическое дно, и в помещении воцарилась блаженная, влажная тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием теплых базальтовых плит под ногами.

Боже, какое это было неземное, ни с чем не сравнимое счастье — стоять босыми ногами на полу с подогревом после трех дней тряски по ледяным ухабам в продуваемой всеми ветрами карете!

Я быстро расстегнула пуговицы на лифе своего темно-серого дорожного платья, стянула его через голову и аккуратно повесила на деревянную вешалку в углу. Следом на скамью отправились нижняя полотняная юбка, потемневшие от дорожной пыли шерстяные чулки и узкий корсет, впивавшийся в ребра последние сутки.

Оставшись в чем мать родила, я подошла к высокому овальному зеркалу в потускневшей бронзовой раме и впервые за все это время внимательно, без спешки оглядела себя.

Тело графини Верадель фон Райс было моложе моего прежнего, земного — лет двадцать восемь, максимум тридцать. Тонкая талия, высокая аккуратная грудь, длинные стройные ноги. Но годы столичного затворничества, нервных придирок Джулиана и вечного недоедания оставили на ней свой след: ключицы некрасиво выпирали, кожа была бледной, почти прозрачной с сероватым оттенком, а под большими карими глазами залегли глубокие тени усталости.

— Ничего, девочка, — тихо сказала я своему отражению, коснувшись пальцами прохладного стекла. — Мясо нарастим, румянец вернем. Главное, что кости целы и голова на плечах работает. А паразитов мы из нашей жизни уже вычеркнули.

Я шагнула через высокий борт ванны и с тихим стоном наслаждения погрузилась в обжигающую, пахнущую кремнием и горными травами воду.

Каждая мышца, каждый зажатый в спазме сустав отозвались волной благодарного тепла. Вода из древнего термального источника оказалась удивительно мягкой, почти маслянистой на ощупь. Она не просто смывала дорожную грязь — она вытягивала из пор тупую ломоту, страх и остатки чужой душевной боли.

На деревянной полочке у стены стоял пузатый глиняный горшочек с мыльной пастой из мыльного корня и сушеных цветков ромашки, заботливо припасенный Агатой. Я зачерпнула горсть пахучей массы, взбила ее в густую пену и принялась методично, с истинным наслаждением отмывать свои длинные густые волосы, смывая с них столичную пудру, копоть постоялых дворов и запах чужого горя.

Когда я наконец выбралась из остывающей ванны, завернувшись в огромное, пахнущее сухой лавандой льняное простырало, я чувствовала себя заново родившейся.

В спальне было тепло, сухо и пахло свежим деревом.

Я подошла к своему единственному дорожному сундуку, откинула тяжелую кожаную крышку и достала смену одежды. Выбор был невелик — Джулиан позволил забрать только повседневные вещи, — но среди них нашлось прекрасное, глубокого темно-сливового цвета платье из тонкой, мягкой мериносовой шерсти. Никаких кричащих столичных оборок и корсетов-душегубок: строгий приталенный силуэт, закрытый воротник-стойка с тонкой полоской белого батиста и удобные прямые рукава.

Я натянула свежие чулки, надела удобные мягкие туфли из мягкой телячьей кожи для дома, застегнула пуговицы на платье и принялась за волосы. Расчесав еще влажные густые каштановые пряди деревянным гребнем, я заплела их в свободную, тяжелую косу и закрепила на затылке гладкой костяной шпилькой.

Ни грамма белил, ни капли фальши. В зеркале отразилась статная, породистая женщина с прямым, спокойным взглядом, знающая себе цену и готовная к любым вызовам.

Снизу, со стороны парадной лестницы, потянуло умопомрачительным ароматом топленого масла и печеных трав.

Живот отозвался требовательным урчанием, напомнив, что чашка травяного отвара на завтрак — это хорошо, но сытый желудок для руководства замком куда важнее.

Я спустилась на кухню.

Там царила атмосфера чистого, незамутненного праздника.

Агата успела до блеска начистить медные кастрюли, висевшие теперь ровным строем над разделочным столом. Сама кухарка, раскрасневшаяся, в белоснежном свежем переднике, хлопотала у стола, на котором ровными рядами стояли глиняные миски с припасами.

— Батюшки, барыня… — кухарка замерла, окинув меня сияющим взглядом, и всплеснула руками. — Да вы ж краше столичной королевы стали! Глазоньки блестят, личико белое, румяное… Вот что вода живая делает!

— Вода и чистое белье, Агата, творят чудеса посильнее любой магии, — улыбнулась я, подходя к столу и оценивающе оглядывая выставленные ингредиенты. — Ну, показывай, что удалось найти в закромах.

— Всё по вашему наказу обшарила! — с гордостью отчиталась женщина. — В дальнем ларе на леднике нашла туесок с сушеными яблоками — батюшка ваш покойный, видать, еще запасал, но яблоки чистые, на меду сушеные, пахнут летом! Муки пшеничной, грубого помола, наскребла горшка два. Шесть яиц свежих из деревенского оброка нашлось — староста еще до морозов завез, я их в холодном песке держала, целы-целехоньки! И горшочек верескового меда, густого, как янтарь.

— Великолепно. Этого более чем достаточно для королевского десерта, — я закатала рукава платья, чтобы не испачкать тонкий батист манжет. — Доставай глубокую глиняную миску, Агата, и веничек из сухих березовых прутьев. Будем делать тесто.

— Из прутьев? — моргнула кухарка.

— Именно. Венчик нам нужен, чтобы взбить яйца с медом в крепкую пену.

Пока Агата споласкивала связку чистых тонких прутиков, я занялась яблоками. Сушеные дольки были твердоваты, поэтому я высыпала их в миску и залила крутым кипятком, добавив щепотку сушеной перечной мяты и ложку верескового меда. Сухофрукты на глазах начали набухать, впитывая влагу и распространяя по кухне густой, кисло-сладкий аромат летнего сада.

— Смотри, Агата, в чем главный секрет настоящей шарлотки, — я разбила в широкую глиняную миску яйца, добавила две щедрые ложки меда и принялась быстро, ритмично взбивать массу самодельным венчиком.

Рука двигалась по кругу, насыщая смесь воздухом. Через несколько минут яйца с медом превратились в пышную, кремовую пену цвета топленого молока, увеличившись в объеме втрое.

— Господи Исусе… — прошептала Агата, заглядывая в миску через мое плечо. — Ни капли масла, а пышно-то как, словно сливки сбили!

— Воздух, Агата. Пузырьки воздуха при нагревании расширяются и поднимают тесто без всяких дрожжей, — пояснила я, аккуратно, деревянной лопаткой подмешивая просеянную пшеничную муку. — Движения должны быть нежными, снизу вверх, чтобы не осадить пену. Тесто должно получиться текучим, как густая сметана.

Я взяла глубокую чугунную сковороду с толстым дном, смазала ее тонким слоем бараньего жира без запаха и посыпала тонким слоем муки. На дно ровным веером легли распаренные, сочные яблочные дольки. Сверху я вылила воздушное золотистое тесто, которое мягко укрыло фрукты ровным одеялом.

— А теперь — в печь. Жар должен быть средним, ровным. И главное правило: первые двадцать минут заслонку не открывать и печь не трясти, иначе пирог обидится и осядет.

Я отправила сковороду в раскаленное нутро духовки и прикрыла тяжелую чугунную дверцу.

И в этот самый момент с верхнего вентиляционного короба, ведущего на крышу, с грохотом и визгом вывалился темный ком.

— Бух!

На разделочный стол, чудом не задев миску с остатками теста, приземлился Грими.

Горгульчонок был с ног до головы перемазан сажей, сухим мхом и паутиной, его кожистые крылья воинственно топорщились, а в зубах он победоносно сжимал длинный ржавый гвоздь.

— Тьфу! — фамильяр выплюнул железяку на дубовую доску и смачно отряхнулся, подняв облачко пыли. — Заслонку в западном крыле заклинило, представляешь? Какой-то криворукий гоблин забил туда костыль триста лет назад! Пришлось зубами выдирать. Зато теперь термальный контур в большой оранжерее продуло на сто процентов! Земля там уже парит, как в бане!

Он шумно втянул носом воздух, по-собачьи забавно повел мордочкой в сторону печи и замер с открытым ртом. Янтарные глазищи вспыхнули голодным блеском:— Это… это чем это тут так божественно пахнет? Яблоками? С медом?! Хозяйка, ты что, умеешь готовить праздничную снедь древних лордов?!

— Это обычный яблочный пирог, Грими, — усмехнулась я, протягивая руку и смахивая комок паутины с его каменного уха. — Но если ты не умоешься у крана и еще раз притащишь на мой кухонный стол ржавый мусор — свой кусок будешь созерцать исключительно с потолка.

Каменный зверь испуганно прижал уши, мгновенно спрыгнул со стола и пулей метнулся к каменной мойке, где принялся с остервенением тереть морду лапами под струей горячей воды, фыркая и отплевываясь:— Я чистый! Смотри, хозяйка, блещу как новый обелиск! Мне самый большой кусок положен, за вредность на производстве!

Агата, забыв про страх, тихонько покатывалась со смеху в углу, прикрывая рот фартуком.

Веселье прервал звук торопливых шагов со стороны парадного входа.

В кухню буквально влетел Арчибальд. Его седые волосы были слегка растрепаны, дыхание сбилось, но лицо сияло таким торжеством, словно он только что лично выиграл генеральное сражение за родовую честь.

— Миледи! Ваша светлость! — задыхаясь, провозгласил старый мажордом, с трудом удерживая руки по швам. — Там… у ворот… вся деревня собралась!

Я нахмурилась, мгновенно переключившись в режим руководителя:— Бунт? Недовольство?

— Что вы, помилуйте, боги упасите! — Арчибальд прижал руку к сердцу. — Люди на колени падают, молятся! С замковых крыш снег ручьями сходит, водопады с карнизов хлещут, а из главных труб над донжоном идет чистый белый пар, словно замок окутало облако благодати! Староста деревенский, старый Гордон, с ним кузнецы и плотники пришли… Говорят, знак свыше явился: истинная Хранительница вернулась в замок, разбудила Белый Огонь в скалах, и теперь Север больше не замерзнет!

Я медленно подошла к высокому кухонному окну и выглянула наружу.

Картина действительно была впечатляющей.

Над черными базальтовыми башнями «Верескового Холма» поднималось мягкое, дрожащее марево теплого воздуха. Снежные шапки, веками лежавшие на карнизах и галереях, с шумом и грохотом сползали вниз, обнажая чистый, сияющий черный камень. Талая вода с хрустальным перезвоном неслась по прочищенным желобам в подземные цистерны.

А у внешних кованых ворот стояли полсотни местных жителей — мужчины в овчинных тулупах, женщины в теплых платках, детишки. Они смотрели на оживающий замок с немым восторгом и надеждой, боясь поверить, что их вечный кошмар замерзающего края подошел к концу.

— Савелий уже добрался до тракта, — негромко констатировала я. — Слухи на Севере разносятся быстрее метели.

— Мужики просят аудиенции, миледи, — почтительно добавил Арчибальд. — Хотят спросить про работу. Готовы начинать хоть сегодня, до темноты — расчищать завалы, стропила вязать…

— Сегодня мы никого нанимать не будем, — покачала головой я. — Людям нужно дать опомниться. Арчибальд, выйдете к воротам. Скажите от моего имени: графиня Верадель видит их верность и благодарит за почтение. Завтра ровно в девять утра староста Гордон и старшие мастера приглашаются в малый зал на совет. Будем заключать договоры и распределять участки. А пока… Агата, у нас есть еще мука и сухофрукты?

— Найду, барыня! Для людей — всё до чистой крошки найду!

— Вскипятите большой чан горячего травяного взвара с медом и вынесите людям на мороз с сухарями. Пусть согреются и идут по домам готовить инструмент. Мы строим цивилизацию, а не благотворительную богадельню: сытый и согретый работник завтра выдаст двойную норму.

— Слушаюсь, миледи! — Арчибальд низко поклонился и, расправив плечи, поспешил исполнять приказ.

В этот момент из печи раздался легкий, сладкий щелчок, и по кухне поплыл такой густой, карамельно-яблочный дух, что Грими на мойке издал протяжный, утробный стон истинного гурмана.

— Готов… — прошептала я.

Я надела прихватку, аккуратно открыла чугунную дверцу и извлекла сковороду на деревянную подставку.

Шарлотка получилась идеальной.

Высокая, пышная, с золотисто-румяной, потрескавшейся хрустящей корочкой, сквозь которую проглядывали янтарные, пропеченные дольки яблок, сочащиеся медовым сиропом. Тесто поднялось почти в три раза, источая легкий пар и умопомрачительный аромат уюта, безопасности и дома.

Я взяла большой нож и разрезала пирог на четыре крупные части.

Первый, самый большой и сочный ломоть, лег на глиняное блюдце перед замершим в благоговении Грими. Каменный фамильяр не стал ждать, пока остынет: он впился зубами в горячее тесто, зажмурился от блаженства, и его маленькие крылышки затрепетали от восторга.

— Боги… Архитекторы… Создатели… — бормотал он с набитым ртом. — Это лучше, чем копченая оленина… Хозяйка, я твой раб навеки! Я тебе все оранжереи до блеска вылижу!

Второй кусок достался смущенной Агате, которая, откусив крошечный кусочек, только всхлипнула и закрыла глаза от нежности бисквита.

Третий я отложила для вернувшегося с холода Арчибальда.

А четвертый взяла сама.

Сев на деревянную скамью у теплой плиты, я сделала первый укус. Нежное, тающее во рту медовое тесто с легкой яблочной кислинкой и пряным холодком мяты обожгло язык.

Я смотрела на чистую кухню, на счастливое лицо кухарки, на урчащего каменного зверька и на пар, поднимающийся над старинными трубами.

За окном простиралась суровая, холодная империя, где виконт Джулиан Моро прямо сейчас тратил украденное золото на карточные долги, уверенный, что растоптал меня.

Он глубоко ошибался.

Моя новая жизнь только начиналась. И этот замок, согретый древней Печатью и моими собственными руками, очень скоро заставит весь континент говорить о графине с Верескового Холма.