Багровая полоса заката над лесом, его мягкий отсвет — на крышах замка. С последним лучом солнца разжигаю костёр. Привычно поднимаю глаза к небу. Нахожу созвездие Дракона.

Нам, живущим под этими небесами, теперь даже невдомёк, что мы все ходим под Драконами. В древности было иначе. В древних легендах драконам принадлежало особое место — бесстрашных Хранителей Мира.

Тишину ночи нарушает потрескивание древесины. Пламя неторопливо облизывает дрова. В каждом из них заключена особая, скрытая сила. Они зачарованы и дают жара столько, сколько могло дать огромное дерево.

Кидаю Якорь к востоку — к самым Альпийским горам, — и к югу, до Лигурийского моря, откуда ветер доносит запах соли и скошенной травы; к северу, где протянулись мили городов до самого обрыва, — в те места, где я никогда не была, но до которых легко достаю Силой; и к западу, вдоль реки, вверх по болотистым равнинам.

Учитель всегда смеялся, когда я ставила Якорь. И Побратим тоже. Им, прочно стоящим на ногах, не понять нас — живущих, как растения без корней, гонимые ветром. Они думают, что не нужно тратить столько Силы на Якорь. Что достаточно слегка «припечатать» себя к земле — и всё. Намекнуть миру, что ты решил задержаться тут чуть дольше. Но фишка в том, что даже если они вообще не поставят Якорь — нет шансов, что в их планы посмеет кто-то вмешаться.

Для меня всё иначе.

Особенно теперь, когда я осталась одна. Раньше всё было по-другому. Тогда я верила, что когда-нибудь смогу стать такой, как они. Там, в прошлом, была тёплая вода, покрытый пеной океан, набегающий на белую гладь песка. Нежный шёпот прибоя по берегу, тёплый песок под босыми ногами.

Ни замерзающих миров, ни Ключей, ни одиночества.

Только покой на самом любимом берегу во всём Мире. Фарсéй, где мы жили с Побратимом. Блаженные дни. Бесконечная беготня по пляжу, шлёпанье босых ног по краю прибоя...

До того, как я получилато задание. Первое моё задание без него. Мой Побратим и раньше получал задания для него одного — потому что никто в отряде не мог и близко сравниться с его уровнем. А мы никогда не ходили на задания в одиночку.

До того дня.

До того дня я верила, что он вытащит меня из любой беды, в какую бы я ни попала.

Звёзды подошли к нужным положениям, я подвесила котелок над костром и достала коробку. В ней поместилось всё необходимое для Обряда— два пузырька и соль в полотняном мешочке. Зелье по виду напоминало молочный кисель. Запах у него был резкий. Небольшого пузырька хватило, чтобы заполнить котелок на две трети.

Слова на древнем языке разнеслись по берегу. Мелодичные звуки то гремели, то превращались в шёпот, следуя ритму моего дыхания. Руки слегка дрожали, когда я вынимала пробку из колбы с кровью отца.

Не потому, что волновалась — просто Заклятье спрессовало Силу вокруг, сделало её густой, уплотнённой до предела. Мне приходилось прикладывать усилие, чтобы двигаться.

Как будто само Пространство сопротивлялось идее выведать у него тайну.

Зелье отозвалось так быстро, что я не успела выпустить пузырёк из рук. Огненная нить поднялась из кипящей глубины — моё сердце даже удара не пропустило, когда она вошла в него и тут же вышла наружу, понеслась в точку на горизонте, связывая меня с местом, где спрятан Ключ.

На короткое время мы так и застыли — на одном конце я, нервно сжимающая пальцами стекло, а на другом — тайна, за которую мой отец отдал свою жизнь.

В следующую секунду мир на той стороне Заклятья дёрнул меня к себе долгим тошнотворным рывком. Удар заставил впечататься спиной в песок, вкручивая острые камни куда-то мне под лопатку. Сжать пальцы в кулаки и сцепить зубы от боли.

Никогда ещё я не чувствовала, чтобы Якорь так натянулся. Просто выгнулся дугой, прижимая моё тело к земле. Ему какое-то время удавалось удерживать меня, не давая вылететь за пределы мира.

А потом на меня нахлынула темнота — гладкая и прохладная, как вода. Она обтекала моё тело со всех сторон и накрыла усыпляющей волной измученный болью разум.

И я увидела — образ моря посреди ледяной пустыни, моря дикого и необузданного — словно видение в самой глубине предутреннего сна.

Море Грядущего.

Таким я его ещё не видела. Я видела его скованным льдом — замершим и гладким, как стекло.

Когда я наконец открыла глаза, Дзета Дракона висела прямо над моей головой. С усилием разомкнула онемевшие пальцы и несколько раз сжала и разжала кулаки, чтобы восстановить кровообращение. Бутылочка превратилась в стеклянную крошку. Пальцы были липкими от крови.

Это ничего не значило сейчас.

Ни-че-го.

Всё это было не важно. Важно было то, что внутри меня ничто даже отдалённо не напоминало решимость.

В жизни бывают минуты, когда душа полна падающих звёзд, оставляющих за собой непроглядную темноту — это называется отчаянием. Я была не готова к тому, что ждало меня впереди.

Почему я не готова?

Вопрос повис в голове глухим гулом.

— Почему я не готова?

Теперь уже вслух. Голос эхом отбился от стенок черепной коробки и рассеялся в ночном воздухе.

Как я влипла в эту историю? В эту войну. В войну, которая началась ещё до моего рождения. Которая выжала все силы из обоих Магических Орденов этого мира и никак не собиралась заканчиваться. Которая оставила мир без Давших Зарок.

И почему я вдруг решила, что это задание будет лёгким? Потому что прошлое задание было слишком сложным? И я, по какой-то причине, посчитала, что милосердный Мир на этот раз даст мне что-нибудь полегче? Наконец оставит меня — разбитую и уставшую до предела — в покое?

А теперь... оказывается, недостаточно того, что отец заключил договор с Силами, немыслимыми для Мага Земли, чтобы на свет появилась я и нашла наконец этот Ключ, способный запустить заново нашу остывающую планету — я должна ещё и оказаться достойной!

Звёзды надо мной были нестерпимо яркими. Хотелось погасить их. Зарыться в песок или забраться под камень. Куда-нибудь подальше от света. Чтобы стало темнее. Прохладнее. Спокойнее.

Потушить огонь. Спрятаться от этого тревожного неба, дробящегося на осколки и осыпающегося на землю, разваливая мою жизнь, как карточный дом.

Значит, Море Грядущего.

Этого я не ожидала.

Такие места любят такие, как Ашер. Там адски холодно. И до чёртиков опасно. Ледяные штормы время от времени слизывают там жизнь с берегов. Шансы выжить — примерно пятьдесят из ста.

Это много.

Но это — если не нырять.

А мне придётся это сделать.

Такие походы, как тот, что ждёт меня, — отличная тема для пьяных рассказов Нимирийцев про героев и Удачу.

Сам Ашер был там один раз. И очень хотел нырнуть — попытать Судьбу. А Судьба, видимо, не хотела — Море в тот день так и не показалось из-под льда. Мы замёрзли, устали и были похожи на двух оголодавших полярных медведей, когда вернулись. Пока я отчищала сосульки с меховых накидок, Ашер рассказывал историю, как мы боролись со стихией. Я так и не поняла взглядов, которыми меня наградили Учитель и Побратим в тот день.

Нужно было спросить! Просто спросить!

Может, они знали, что мне когда-нибудь придётся снова пойти туда?

— Как можно прожить херов эон лет и ни разу не попытать Судьбу в Море Грядущего? — этот вопрос Ашер задавал Учителю, когда сикеры в нём становилось больше, чем крови. Учитель не был там ни разу — просто не хотел.

В этом и заключалась хитрая механика нашей жизни. Одни могли всё, что хотели, и слово «судьба» для них было просто словом. А другие вязли в бесконечном сопротивлении чужой воле — и своих отчаянных попытках выйти из-под влияния.

Раньше я думала, что у меня получалось. Пока не провалилато задание. А теперь внутри меня были зыбучие пески, в которых, в конце концов, тонули все мои попытки снова поверить в себя.

Тот мир, из которого не вернулся никто, и тот день оказались слишком тяжёлыми, чтобы с ними можно было выгрести.

Тьма!

Когда-то ведь я представляла своё будущее иначе. В нём я была бесстрашной, носила гослинговую кожу и никогда не промахивалась. А ещё, может быть, спасала миры.

Вместе с Побратимом.

А может, будущее уже наступило?

Я научилась не промахиваться. Сменила платья на броню. И как бы я ни ненавидела себя за тот день, моим заданием было — ВЕРНУТЬСЯ.

То, что остальные не смогли этого сделать, не было моей виной. Так говорила Линда. А я никогда с ней не соглашалась.

Но я это знала. Во тьме моего бьющегося сердца — знала.

Некоторые слова, сказанные в нужный момент, каким-то хитрым образом просачиваясь в самую душу. И их действие продолжается уже внутри нас. Линда когда-то сказала мне такие.

А я тогда никого не слышала. Я была в другом мире, где Линда — не более чем тень. Мы были рядом, но далеко, погружённые каждая в своё. Я — в рвущее меня на части сожаление, она — в попытки пролить покой в мою душу.

Она сказала, что я не виновата в том, что никто, кроме меня, не пережил того дня. И, по-моему, ещё что-то про то, что виноват был Учитель, который отправил нас на то Задание, хотя мы были не готовы.

Но Учитель не мог дать нам больше, чем мы могли выдержать — таков Закон Равновесия.

Это я провалила задание, потому что я вела отряд. Хотя меня никто не назначал командовать, но за неимением Учителя или моего Побратима я была Старшей по Крови, а значит — главной.

Или... нет?

Эта мысль оказалась настолько неожиданной, что вокруг всё замерло. Я прислушалась, пытаясь поймать её отголоски. Но вокруг не было ничего. Только тишина и небо, которое я медленно впитываю.

И ночь.

В том мире тоже была ночь, когда мы пришли. Но она закончилась. А с рассветом пришла смерть. Точнее, десятки смертей, которые заканчиваться никак не хотели.

Или это я не могла их остановить?

Есть один приём — почти интуитивный. Он даёт шанс увидеть прожитое иначе — чётче, яснее. Расслабляюсь, пока не получается почувствовать себя лучом, несущимся через пространство в прошлое. И одновременно этим прошлым, на чьей поверхности один за другим возникают образы, подсвеченные памятью.

Вот Учитель — стоит напротив. Вот мы все — ищем границы своей судьбы.

А вот я, ещё не знающая, что за этот момент нужно цепляться, как за последнюю соломинку. Смотрю на него, отмечаю его паршивое настроение по резким, как удары, движениям.

Отмечаю, что сегодня он говорит мало. Сложно. Алхимия слов — вот как это называется.

«Каждый, сумевший послушать сердце, неизбежно станет другим» — это вместо плана. Вместо напутствия.

Пожимаю плечами. Ну и что? Да мало ли он странного говорил? Вот мир. Не холодный — уже хорошо. Красивый.

«Здесь ты становишься тем в итоге, кем в себе силы нашёл ты стать» — это про мир. И про каждого. Про само задание пока ни слова.

Костёр, синева ночи и звёзды над нами, голоса, взгляды — всё это, хрупкое и живое, ложится на меня, как загар. Или скорее, как татуировка. Не вытравить никогда.

Только я об этом пока не знаю. Не знаю, что к полудню буду вдавливать острие стрелы в мякоть ладони, пока кровь не выступит, пока не сморщусь от боли.

Чтобы убедиться, что ещё жива.

Чтобы понять, что я — это я.

А пока верчу головой в разные стороны, как сова. Лишь изредка взгляд натыкается на лица моего отряда. Хотя тогда ещё не моего. Я ещё не знаю, что Учитель не останется с нами. Что Кворума не будет. А если Кворума не было, значит — это было не задание?

В этом месте даже в воспоминании — пауза. Дальше принимаюсь медленно разматывать клубок вопросов, за который раньше не было сил взяться.

Если это было не задание, то что тогда это было? Проверка?

Ответа у меня пока нет. Память продолжает подкидывать образы.

Учитель поднимается. Я понимаю — уходит. Вместо вопроса приподнимаю одну бровь, а потом и другую. Но с ним это не работает.

Если хочешь что-то спросить — задай вопрос. Если вопрос тупой — получай по полной.

Я не получала ни разу, потому что тупых вопросов не задаю. Снова верчу головой. Надеюсь, что кто-нибудь решится.

Если бы с нами был Ашер, он бы задал пару десятков вопросов. Но Ашера нет. Он не Ученик. Хвала Богам. Точнее — одному.

Перед самым-самым последним моментом решаюсь:

— Так что нам делать?

ВЕРНУТЬСЯ.

Это ответ. И последнее слово, которое я от него услышала.

Только я об этом ещё не знаю.

Обвожу взглядом отряд. Помешиваю бататовый суп в котелке. Жду Побратима. Думаю, вот он сейчас придёт, как обычно, голодный. Сядет рядом. Широко разведёт колени, откинет голову, заведёт за неё руки. Потянется. Видно, как он устал. Потом упрёт локти в колени, сложит перед собой пальцы в замок. Широкие мускулы напряжены, запястья увивают узлы вен. Упрётся в них подбородком... Бросаю в похлёбку травы и жду, когда этот пазл наконец сложится, как нужно.

Будет Кворум.

Будет новая история.

Будет верное плечо рядом.

Только не всё происходит, как нам хотелось..

Быть готовой ко всему — это значит не предаваться мечтам о несбыточном будущем и не тосковать об ушедшем прошлом. Это значит не слизывать капли ускользающего океана с губ. Забыть вкус прибоя, разбивающего волны о камни. Значит позволить прошлому без единого всплеска врезаться в тёплую, как кровь, Вечность — так, чтобы на ней не осталось даже следа.

Поэтому я встаю.

У меня теперь есть задание: пойти к Морю Грядущего, этому странному месту, скорее всего даже не морю. К самой границе, где Небытие, обретая форму, становится Бытием. И нырнуть в эту субстанцию — потому что там точно не вода. Пока иду к дому, прокручиваю в голове всё, что знаю о Море Грядущего.

Тысячелетия прошли с тех пор, как Создатели Форм соединили в том мире Постоянство и Изменение. Спокойный, инертный холод и огонь — живой, движущийся, изменчивый и изменяющий. На его дне есть зеркало, в котором можно увидеть будущее — так говорят.

А ещё говорят, что, ныряя, ты создаёшь новое будущее. Что выплывут только те, кто годится для Великой Судьбы. Которую ты получишь в награду — за смелость.

Ну или за что-то там ещё…

Хотя, если быть честной, нимирийские легенды — худшее, что можно придумать, когда хочешь найти хоть какую-то информацию. В них ничего не говорится напрямую. Но в других легендах про него ничего нет.

Переступая порог, отбрасываю всё про Судьбу и новое будущее.

Будущее мы делаем сами. Здесь и сейчас. Оно и так всегда новое.

Из сухих фактов у меня — видение, которое я увижу на дне. И которое, возможно, приведёт меня к Ключу.

Если Море Великих Деяний сочтёт меня достойной. Если я выплыву.

Дом встречает темнотой. Через три с половиной секунды понимаю: моя память ждала этого, чтобы собрать реальность.

Только сейчас вспоминаю о Мартине. Вспоминаю, что кто-то другой идёт по тому же следу, что и я. Она не Архимаг. У неё нет шансов выжить после этого Заклятья. Если бы я договорилась с Сайласом Гейтом, Мартина осталась бы жива.

Ещё одна смерть. Новая смерть — по моей вине.

И с этой новой смертью мир делается таким тонким, что практически перестаёт меня держать.

Пытаюсь дышать. Глубокий вдох — как яд. Вокруг потёмки. Почему свечи не горят?

Пробую подняться по лестнице. Первый же шаг заставляет стены и полы пойти резким креном. Меня снова трясёт — это уже слишком.

Слишком! Больше смертей я не выдержу! Я поклялась, что больше никого не потеряю!

Поток эмоций, невыносимый, как запах погребальных цветов, захлёстывает меня. Когда я уже готова шагнуть навстречу меркнущей бездне, взгляд находит Марджери. Она стоит передо мной со свечой в руках.

Её лицо перекошено от ужаса. Она смотрит мне в глаза и понимает: «Леди камнем идёт на дно». А потом она двумя крошечными словами возвращает меня обратно: «Мартина жива». Ей позвонила Линда и попросила передать. За это я тоже люблю Линду.

Организм наконец включает автопилот. Дальше иду через ватный мир. Дорогу до комнаты не запоминаю. Как падаю на кровать — тоже.

Кошмаров сегодня нет. Вместо этого я стою в пенном прибое и наблюдаю, как воздух вокруг разрезают сполохи молний. И это кажется мне даже более странным, чем мои обычные кошмары. В кошмаре главное — вовремя проснуться. А что делать во всех других случаях, я не знаю. Я почти не видела нормальных снов.

Поэтому лежу в кровати ещё какое-то время, натянув простыню до самых глаз. Одна моя сторона, та, которую я никогда не слушаю, подсказывает мне спросить об этом Этр. Но моя другая сторона, как обычно, хочет догадаться сама.

Прошедшая ночь была Самой Длинной Ночью в году. А, как говорят, в Самую Длинную Ночь сказки становятся былью.

Что означают сны в Йоль? Могут ли они показывать будущее? Я спрошу об этом Торио вечером.

Торио появился раньше, чем этот мир. Наверное, стоит в энциклопедиях напротив слова «Древний» размещать его фотографию. Если бы тогда кто-то мог записать эту историю, то она бы началась так: сначала не было ничего. Потом наступила ночь. Она была, как Вечность. И в этой ночи появился Торио. А когда появился этот мир — солнца, звёзды и тучи, — появились дни, ночи, месяцы и календари. И из этих ночей одна была самой длинной, и имя ей было — Йоль.

Думаю, она напоминает ему Ночь, из которой он вышел. Поэтому в Самую Длинную Ночь в этом мире Торио празднует свой день рожденья. А вместе с ним и все Ифриты.

Конечно, в те времена записать эту историю было некому. А когда Ифриты наконец решили эту историю сделать легендой, они написали, что Торио появился на свет от поцелуя Тьмы с Огненным Штормом. Насытившись пустотой, он захотел наполнить миры жизнью. И появились Ифриты. Это было его желанием. А исполнять желания было его сутью. Эта способность досталась Ифритам от него.

Он не был создателем миров. Или Богом. В те времена Богов ещё не было. Он был просто существом, способным сделать всё, что он захочет. Шли века, и Сила просачивалась сквозь пальцы у первых обитателей этого мира и доставалась другим. Теперь Древние Боги — самые сильные существа в Мире. Если не считать Падших.

Точнее, если не считать Падших мифом.

После душа, после кофе после того, как просидела час, глядя в окно, возвращаюсь в постель и засыпаю. Убиваю время до вечера, чтобы снова сесть за руль и, наслаждаясь красотой момента, управляя мощным автомобилем, мчаться по дороге в бесконечной темноте.

Сад за воротами, возле которых я оставила машину, предоставлен восьми ветрам. По ощущениям — сотне. Волосы возвращаются к первоначальному кудрявому виду, несмотря на полчаса моей возни с прической.

Дом Торио нельзя назвать каноном ифритской архитектуры. Ифритские дома похожи на храмы, построенные детьми. Цветные, утыканные десятком башенок и покрытые позолотой. Дом Торио другой. Красивый, белоснежный, утончённый.

Древний. Не такой, конечно, как хозяин.

Впервые я попала сюда, когда была ещё подростком. Здесь я попробовала мороженое. Здесь стоят первые книги, которые я прочитала. Здесь, в библиотеке, состоялся мой первый поцелуй и моё первое разочарование. Здесь я стала Архимагом. Здесь я первый раз умерла.

Сколько важного для меня собрано в этом месте, стоящем у скалы и обдуваемом постоянными ветрами? Что будет с этим местом, если я не найду Ключ?

Мне казалось, весь мир вокруг чувствовал примерно то же самое, что и я. Даже гравий на дорожках шуршал тише. Как будто наступающий вечный холод уже заморозил звуки.

Дом был украшен к празднику. Над входом красовались вечнозелёные ветки и падуб, плющ на двери оплетал венок с золотыми свечами.

Меня ждали.

Калеб распахнул дверь и склонившись на восточный манер, пригласил меня войти. Он был первенцем Торио. Не созданным им существом, а именно сыном. Архимагию он освоил, думаю, когда на Земле динозавры жевали макушки папоротников. И хотя, если дела на Земле будут плохи, он сможет уйти в другой мир. Но...

Вижу на дне его глаз это выражение. Уже пятый год наблюдаю его у тех, кто понимает, что происходит. Никто не знает, сколько Земле осталось времени. За эту неделю замерзло два места. А дальше? С какой скоростью Магия будет умирать? Сколько времени осталось этому миру?

Мы, те, кто знает, живём в постоянном напряжении, сравнимым с прогулкой по замерзшему пруду, когда в любой момент может треснуть лёд. Наш мир скоро может стать пустым и мёртвым, как сотни других мёртвых миров.

Когда я впервые увидела, как прямо на моих глазах умирает мир — ссыхается в корку из трещин и пыли, — я была потрясена. Не могла поверить, что такое возможно.

Ацклеорги выпивают из миров Силу дочиста, впиваясь своими щупальцами в его плоть, а потом ложатся переваривать.

Иногда на столетия…

Когда мы пришли, над головой чертили круги обездоленные птицы. Они остаются последними, когда приходят ацклеорги, потому что не касаются земной поверхности. Мне пришлось убить их всех, чтобы избавить от голодной смерти. Я бы рыдала в голос, если бы могла.

Учитель сказал мне тогда: — Такова жизнь.

Но его слова просто осыпались вокруг меня, как пепел. Я не могла и не хотела их слышать. Я была в ярости. Я не понимала, как в мире может существовать такая жестокость. И как он может жить в мире, где нет справедливости. Я так ему и сказала.

А он ответил, что справедливость в жизни может быть недостижимой, но стремление к ней даёт цель и смысл.

Именно тогда я поняла, зачем нужны Хранители. Жизнь, подобно тайфуну, постоянно смывает то, что было живо всего мгновение назад, и являет миру нечто опустошённое и неузнаваемое. Не обращая внимания на справедливость.

И должны быть те, кто не даёт этому случиться. Теперь, проходя вместе с Калебом один зал за другим, я снова думала об изменчивости жизни.

О том, какими разными бывают дни.

Например, бывают обычные дни рождения Торио. Когда всё вокруг, включая меня, танцуют и веселятся. Торио — гостеприимный хозяин. В его доме сотни комнат, где каждый может отдыхать, как душа желает. Быть на таких праздниках — как получить билетик в Рай. Причём на лучшие места.

Да, бывают обычные дни рождения. А бывают такие, как сегодня.

Когда всё неправильно. Есть праздник, но нет праздничного настроения. Есть новости, но все, как на подбор — хуже не придумаешь. Подарок лежит у меня в сумочке. Но нет идеи, как его подарить, потому что такие подарки не дарят просто так — нужна история, которая покроет его изысканными узорами. А я не умею рассказывать истории.

Но по меркам паршивых дней в моей жизни этот не тянет даже на троечку. Поэтому я всё равно улыбаюсь, встречаясь взглядом со знакомыми Ифритами. Улыбаюсь их удивлённым лицам. Видеть меня в белом — неожиданно даже для меня. Это белое кружевное платье я купила вместе с чёрным таким же, хотя что-то белое я надеваю очень редко.

Зачем тогда купила?

Примерно по той же причине, по которой я купила остальные свои вещи, которые не собиралась надевать.

Торио всегда в этот день встречает гостей в одном зале. Корзины с фруктами, украшенными почками гвоздики, кипящий котелок с элем — всё на своих местах.

Если наложить Вечность на человеческое измерение, то Торио старый уже давно. Торио старый, чтобы находить на своём лице глубокие морщины — в уголках глаз и на лбу, на щеках. Чтобы находить в своих чёрных волосах белые пряди — всё больше и больше, до тех пор, пока не станет совсем беловолосым, как Светлый Эльф.

Но Торио не стареет.

Не знаю, как он выглядел в свой первый день, скорее всего тела у него тогда не было.

Сейчас Торио выглядит примерно, как Дракон, которого рисовали тёмными красками. Но я никогда не замечала его исключительную красоту. Она никогда не будила во мне ничего, похожего на влечение.

Для меня в Торио настоящими были только глаза. Как будто всё остальное — привлекательная маска, которую он надевает, как мы надеваем красивую одежду.

Его маской была смуглая, как у всех Ифритов, кожа, тёмные волосы и резкие черты лица тридцатилетнего мужчины.

А глаза были глазами Мудреца. Глазами того, к кому я могу прийти в его день рожденья, пройти через полутёмный зал, полный огней, музыки и сладковатого дыма от кальяна и положив голову на плечо и закрыв глаза, на долю секунды почувствовать, что я не одна.

В людских легендах мир стоит на трёх слонах. В нимирийских — на Пяти Столпах. И те и другие врут, как и положено легендам. Торио был явлением природы. Одним из Пяти. И никакой Мир на нём не стоял.

Даже этот.

Мир вообще не стоял. Он двигался и менялся, как огоньки стробоскопа на танцполе за моей спиной, где сотни танцующих тел жили, не думая про то, что под ногами расходящаяся трещинами ледяная поверхность пруда.

Голос Торио прямо над моим ухом напомнил мне, что я тоже ещё жива:

— Что случилось, дитя?

Я подняла голову от его плеча и сделала шаг назад, чтобы посмотреть в глаза.

Торио не нужно объяснять очевидное. Если новости — дно, он так и говорит:

— Плохое начало.

И улыбается. Потому что плохое начало ещё не означает, что конец будет таким же. Тьма, наступившая в душе, когда все звёзды упали, наконец отпускает меня.

Я тоже улыбаюсь. На этот раз искренне. Потому что, когда есть верное плечо рядом, я, похоже, способна на всё.

Вот она, решимость! Есть задание, есть Путь. Что ещё нужно Воину?

— Хочешь мороженое? — Торио протягивает мне клубничный рожок из моего детства. А я киваю. Да, мороженое хочу. Воину иногда нужно мороженое.

В этом зале, с гладким старинным паркетом, с мягкими диванами, стоящими прямоугольником, где Торио любил сидеть с близкими, у меня есть любимое место. Свой уголок. Возле камина, в котором кипит котелок с элем и весело потрескивают дрова. Над очаговой полкой, вырезанной из медового дуба, камин украшен искусными аликвиями филигранной работы, умело сделанными чьими-то руками, мерцающими, как расплавленное серебро. Все лепестки на них отчётливо видны и местами кажутся бархатистыми. Удивительное мастерство.

В детстве я думала, что Торио построил дом вокруг камина. Что камин был здесь раньше, частью ещё более ранней постройки, которой уже нет — таким он выглядел древним.

— Кайла, я хочу познакомить тебя с особенным гостем.

Обернувшись на голос Торио, вынырнувший из шума множества людей, говорящих и смеющихся одновременно, я наконец поняла, что со мной происходит. Это оказалось таким лёгким, таким очевидным. Это просто очередная порция неудач от Тьмы. Огромная липкая паутина невезения, в которой до сих пор барахтаюсь.

Мне что, вообще из дома не выходить, чтобы не натыкаться на Сайласа Гейта? Сегодня его брови нахмурены сильнее, чем обычно. Наверное, он думает примерно то же, что и я. Не знаю, что ему сказал Торио, но он тоже явно не ожидал увидеть меня.

Торио ждёт моей реакции. Может быть, моей улыбки для его особенного гостя. Но меня хватает только сжать губы и не выругаться вслух. Никаких улыбок. У меня нет желания знакомиться с этим Бессмертным снова. Но Торио всё равно делает это:

— Кайла, это Сайлас. Он мой друг.

Друг? Этот Бессмертный — друг Торио?

Мало кто в мире может похвастаться дружбой с Торио. Я была в числе его друзей и считала это одним из больших достижений своей жизни. «Какая удача, что я его не убила» — было первым, что я подумала, когда Торио назвал этого Бессмертного своим другом. Какая удача — то, какая удача — это. Так часто говорил Ашер, и это выражение прилипло ко мне вместе с другими его нимирийскими привычками. Нимирийцы верят в Удачу, но мне, на которой висит два Проклятья, даже слово это произносить смешно.

Ответом на эту новость был мой изумлённый взгляд. Я думала, что никогда больше не позволю, чтобы Сайлас Гейт увидел проявление моих эмоций. После того, как выскребала из себя подробности своего детства у него в квартире. Но нет! Наоборот! Я снова стою с глазами, раскрытыми от удивления, пытаясь понять, что Торио разглядел в нём такого особенного, а я пропустила. Сайлас — это прежний внимательный взгляд. Сжатые губы. Холодная собранность. Ничего нового.

Теперь Торио представляет меня: — Это Кайла. Она — мой друг. — Слова были увесистые. Они улеглись вокруг меня защитным барьером. Каменной стеной, за которой запрещено заходить. Друг — значит «неприкосновенна». Думаю, что этот Бессмертный тоже рад, что не утопил меня в своей ванной.

— Кайла — особенная женщина. Её красота равна свету звёзд, а ум превосходит красоту.

Сайлас промолчал. Скорее всего, он обдумывал слова Торио. Я тоже ничего не сказала. Молчание затягивалось. Потом Сайлас под суровым взглядом Торио протянул руку, и его сильные пальцы сомкнулись у меня на запястье, вытянутом навстречу. Он не хотел этого делать. Это читалось в ледяных глазах, полных настороженности до самых краёв.

Рукопожатие было слишком коротким, чтобы мир потерялся, но даже убрав руку, я продолжала чувствовать горячие пальцы, сжимающие мою ладонь. Вежливо кивнув Торио, я развернулась и пошла к танцполу, за которым был вход в другой зал.

Этот зал был меньше и уютнее. Здесь тоже танцевали. Но если в первый могли попасть все, кто хотел, то сюда — пара сотен избранных. Тут немного пахнет апельсинами, как и везде в доме Торио. В полумраке движутся танцующие. Музыка мягко пульсирует вокруг. Время здесь течёт, как воздух. Туда — сюда.

Вдох — выдох.

Я могу танцевать тут сколько угодно, а в реальном мире пройдет миг.

Вот оно, идеальное место, чтобы спокойно подумать.

Первое — этот Бессмертный снова оказался на моём пути — это была плохая новость. Хорошая состоит в том, что теперь он мне ничего не сможет сделать. Дружба с Торио защитит меня.

Второе — я хотела поговорить с Торио о поисках Ключа и о моём сне. А теперь есть риск, что он может поделиться тем, что я расскажу, с этим Бессмертным — по дружбе. Но с другой стороны — Торио способен подбирать самые действенные способы и связывать их друг с другом прочно, как детали механизма. Как и мой Побратим. Они оба просто «гении планирования».

А мои планы разлетались в воздухе, как зола из костра, как только я пыталась на них сконцентрироваться. Я считала это частью Проклятья. А мой Побратим считал, что я просто строю отстойные планы. Как бы там ни было, планировать я была не способна.

Но разве это мешало мне всегда побеждать?

Даже если Сайлас Гейт — друг Торио, победу, как и Ключ на двоих, не разделишь. Моя задача — добраться до Ключа первой. Я не знаю, зачем он ему. И будет ли он спасать мой мир.

Ритм музыки чувствовался через пол, через воздух. Бился в сердце. Успокаивал. Отдаваясь танцу, я забывалась. Много, много раз в своей жизни.

А сейчас мне не дали это сделать. Малу и Сайлас Гейт.

Дочь Торио и этот Бессмертный, без которого я просто шагу не могу ступить в последнее время. Одна машет мне и кричит через зал, а второй стоит, привычно сложив руки на груди.

Я останавливаюсь и зачем-то копирую Сайласа Гейта, складывая руки так же, как он. Когда Малу подходит, я практически не злюсь на неё.

Это не реально.

Она самое милое существо, которое можно найти. В следующую минуту это существо с невинным видом сообщает, что папа просил меня потанцевать с его особенным гостем. Если я не против.

Какая у меня есть причина отказать Торио в день рождения? К сожалению — никакой. Поэтому я киваю.

Малу меняет музыку на медленную и оставляет нас вдвоём, посреди зала, полного людей. Но всё равно это слишком интимная обстановка. И это заставляет меня напрячься.

Я поднимаю глаза на Бессмертного, надеясь, что он не хочет со мной танцевать. Или не умеет и откажется. В полутьме зала его холодная красота режет взгляд. Даже думать глупо, что он чего-то не умеет. Есть такие люди, у которых получается делать всё, за что они берутся. Сайлас Гейт — один из таких людей.

Не оставляя мне возможности передумать, он делает шаг навстречу. И тут же физические законы перестают действовать, как и всегда, когда он оказывается рядом, а значит — пропадает всё остальное.

Мир возвращается быстрее, чем я ожидала, но следом я тону в прикосновениях его горячих рук. Внутрь начинает медленно проникать его запах — глубже, настойчивее. От которого тело покрывается мурашками. Я в очередной раз задаюсь вопросом: что со мной происходит, когда он оказывается близко?

Сейчас от него пахнет дождливым утром. Прохладным и спокойным. Хочется вдохнуть его запах глубже. Но я отстраняюсь. Он не даёт мне этого сделать. Ладонь вызывающе медленно скользит по моей спине, а Бессмертный наклоняется к моему уху и шепчет:

— Ты меня боишься? В конце фразы явно слышится «детка».

От горячего дыхания, прикасающегося к виску, бросает в жар. В его голосе слышится раздражение. Он тоже не рад быть тут, со мной.

Я. Не. Боюсь. Никого. Хочешь бросить мне вызов? Ты даже и близко не понимаешь, с кем связываешься!

Делаю к нему шаг и обвиваю руками шею. Дистанция между нами исчезает — от этого исчезает раздражение. И не только у меня — и у него, потому что лёд его глаз сменяется на мягкий металл.

Мы чувствуем друг друга на уровне инстинктов и танцуя, двигаемся с безупречной синхронностью. Наверное, мы могли бы с ним неплохо охотиться вместе.

Это самое безопасное, о чём я могу сейчас думать.

Может, мы могли бы даже нормально поговорить. Если бы я разобралась со своей реакцией на него — привыкла к его запаху и не реагировала, как Огненная Волшебница.

Я наклоняю голову и вдыхаю, снова — смесь Сайласа и дымного воздуха, смесь дорогого костюма и холодной решимости. Смесь его запаха и своего.

И попадаю в западню.

Внутреннее чутьё шепчет мне то, что я не хочу знать. Безошибочно определяет нашу идеальную совместимость. Я поднимаю голову, прослеживаю взглядом резкую линию его скул.

Он смотрит в зал, в темноту — на всех и ни на кого, рот сжат в тонкую полоску. Похоже, старается не дышать. Ему всё так же ясно, как и мне. И сейчас он думает примерно то же, что и я. Потом он опускает взгляд на меня. Почти резко. Но его вопрос меня удивляет:

— Что ты подарила Торио на день рождения?

Это отличная, безопасная, практически идеальная тема для беседы сейчас, и я с облегчением отвечаю:

— Ложку из Беллиоры. Только я её ещё не подарила.

В глазах Сайласа вспыхивает неподдельный интерес. Только настоящий друг Торио может оценить этот подарок. Может быть, кто-то скажет, что для такого древнего существа собирать ложки из разных уголков Мира — странное увлечение, но... его друзья так не считают.

Ложек из легендарного Города Света у Торио не было. А я достала. И теперь ложка лежала у меня в сумочке — подарок, который я не знала, как подарить.

— Я хочу её увидеть.

Вытащив ложку, протягиваю её Сайласу. Я считаю её красивой — металл сохранил оттенок заходящего солнца — Беллиорцы добавляли в золото медь. На эмали не было трещинок, но самое главное, на круглой лопасти был оттиск Беллиоры — светила в зените.

— Почему не подарила? Он мечтал о таком подарке.

Я сморщилась под его испытывающим взглядом.

— Я не могу её подарить просто так. Такие вещи просто так не дарят. Нужна история.

Сайлас согласно кивает.

— А я не умею рассказывать истории. — Произношу это тем тоном, каким, наверное, сообщают о неизлечимой болезни.

Сайлас кивает снова, как будто понимает меня. А потом, со словами «мы потанцевали достаточно», выводит из зала. Мы идём к Торио — моя рука крепко зажата в его ладони. Можно не сомневаться — он привык доминировать. Всегда и во всём.

Через залитое толпой пространство мы проходим насквозь. На это уходит не больше десятка секунд. Перед ним расступаются даже Ифриты — под его внешним спокойствием чувствуется собранность хищника, постоянно готового к смертельному броску.

Торио выразительно поднимает брови, когда мы приземляемся рядом с ним на диван. Я оказываюсь между ним и Сайласом. Сайлас говорит тихо и быстро, но я его отчётливо слышу. Рассказывает про какой-то город, в котором я никогда не была. Из города история ведёт нас через лес в Страну, О Которой Я Мечтала в Детстве — Страну Фантазий.

Он рассказывает так, что нам с Торио остаётся только следовать за нитью истории, как крысам за Гамельнским крысоловом, загипнотизированным мелодией флейты. Когда в рассказе появляется ложка из Беллиоры — тёмные глаза Торио из тлеющих углей превращаются в горящие и впиваются взглядом в Сайласа.

— Ты знаешь, где эта ложка? — Она у Кайлы.

Теперь мой выход. Я достаю ложку. Его мечта лежит у меня на ладони. Честно сказать, я надеялась увидеть в его взгляде именно это выражение. Сейчас Торио безгранично счастлив. Такое сильное счастье заразно, оно распространяется от сердца человека к окружающим. Начинает биться у меня внутри. Маленький комочек. Мне хочется откинуть голову и рассмеяться, как я делала когда-то. Мы переглядываемся с Сайласом, как заговорщики.

Что-то тоскливо сжимается внутри. Так было и раньше — с Побратимом.

Отвыкать от того, что я не одна — это худшее, что может случиться со мной. Я не могу поверить кому-то ещё раз.

И не хочу.

Встаю и ухожу быстрее, чем заканчивается эмоция. Быстрее, чем проходит радость. Мне дорогу не уступают — я прохожу среди танцующих, практически невидимая.

Тень.

Так ходить научил меня мой Побратим. Когда-то. Когда я была не одна.

В доме есть комнаты, где ты получишь то, что тебе нужно сейчас. Мне спокойно, пусто, почти мёртво, когда я открываю дверь, вхожу и прислоняюсь к ней спиной. Радости больше не чувствую. Там, в зале, была другая Кайла. Кайла времён «до». Та Кайла умела смеяться. Доверять. Та Кайла чувствовала.

Комната передо мной просторная и белая. Без единого звука.

Ты хотела подумать, Кайла? Думай!

Больше не хочу.

Всё, что случилось со мной раньше и то, что должно было случиться, приобрело невероятную чёткость линий. Ещё одно задание? Сложнее того, что было пред ним? А что, собственно, нового произошло?

Быть готовой ко всему меня учили всю мою жизнь. И выходить за пределы возможного.

Отлипаю от стены — тут мне больше делать нечего. Напротив меня ещё один вход — комната за ним сплошной тоннель серого. В таких засыпают мысли и теряются шаги. Следующий зал аметистовый — изначальный огонь застыл тут вечным совершенством кристаллов.

Этот зал я знала. Сейчас, в темноте, видны были только небо за окном, полное звёзд, и замершие тени деревьев. Сумерки манили. Сняв туфли, я пошла в сад, чувствуя под босыми ногами древнюю силу, запечатанную в камнях, помнящих огненную пустоту этого мира.

Птицы не пели, деревья надёжно хранили свои зелёные тайны. Только ветры путались в ветвях, не нарушая гармонии этого места. Спустившись, я села на ступеньки. Трава мягко окутала мои ноги. Я до сих пор люблю прикосновение травы к моей коже. Это напоминает мне о месте, которому я принадлежу. О том месте, куда я надеюсь вернуться, когда Долг Крови будет оплачен.

Тишина обволакивает меня со всех сторон. Я в стороне, вне мира, он течёт вокруг меня, а я просто наблюдаю за ним. Я — тишина. Сад Торио — лучшее место, чтобы провести время до встречи с Судьбой.

Я не слышала, как он подошёл. Но даже не удивилась. Ночь была светлой, и его лицо было хорошо видно — он злился.

Причин было достаточно, и многие из них так или иначе вели ко мне. Когда он начал говорить, его низкий голос звучал тихо, но складывалось ощущение, что он вибрирует под кожей, и это заставляло прислушиваться внимательнее, хотя я и без того слышала каждое слово.

— Огненная Волшебница из твоего Ордена не справилась.

Пауза.

— Я спас ей жизнь и оплатил контракт.

Следующая пауза длиннее.

Я поднимаю взгляд от травы и смотрю на него. На блестящие под луной тёмные волосы и сложенные на груди руки. На смуглое лицо и уже привычно сжатые губы. На усталость, живущую в каждой его клетке. Устал идти по следу. Устал ждать. Устал от того, что те, на кого он поставил, подвели.

И в этом мы тоже похожи.

Встречаюсь с напряжённым взглядом серых глаз. Сайлас высоко поднимает голову и смотрит совершенно спокойно, он готов к моему молчанию. Потому что привык надеяться только на себя.

Если опустить неприязнь, которую я чувствовала из-за того, что везде натыкаюсь на него третий день — причин достаточно, чтобы поделиться с ним информацией. Но я продолжаю молчать.

— Скажи мне, куда привело Заклятье?

Он старается придушить злость, чтобы нормально поговорить, но у него плохо получается — голос выдает. Я почему-то отвечаю, хотя решила молчать.

— К Морю Грядущего.

Сайлас хмурится сильнее. И цедит сквозь зубы.

— Ты шутишь?

Я качаю головой. Как будто о таких вещах шутят!

Он несколько мгновений смотрит мне в глаза. И ничего не говорит. А потом остаются только силуэты деревьев, темнеющие на фоне усыпанного звёздами неба.

Я не двигаюсь и продолжаю смотреть на то место, где только что был Сайлас. Неизвестно, сколько бы я ещё так сидела, но он возник передо мной снова, заслонив звёзды. В одной руке у него была бутылка вина, в другой — два высоких бокала. Двигаясь абсолютно бесшумно, Сайлас налил вино и, поставив один бокал и бутылку на ступеньку между нами, сел.

Медленно отпил вино и как-то так усмехнулся углом рта, что я сразу подумала: вот этого мужчину точно не пугает поход к Морю Грядущего. Не пугает этот вызов. Скорее, он ему рад.

Я взяла второй бокал и сделала глоток, мысленно пожелав нам удачи. Моет, слегка охлаждённое — именно такое, как я люблю. Если бы пришлось выбирать последний бокал вина в моей жизни, я выбрала бы именно этот.

Мы медленно пили, а звёзды над нами мерцали, рисуя Млечный путь в бездне другой Вселенной. Он не говорил ни слова, я тоже. Слова лишь запутывают, а молчание — никогда. Разделив последние минуты перед встречей со своей Судьбой, мы с ним как бы заключили негласный договор. Стали союзниками.

Оставалось совсем немного до того, как в мире, куда мы пойдём, зайдёт солнце. За несколько мгновений до заката Сайлас ушёл, забрав свой бокал, но оставив мне мой и бутылку вина. Как бы предлагая дать ему возможность испытать Судьбу первым.

А у меня были свои планы. Я даже не собиралась идти туда ночью. Я хотела увидеть рассвет. Когда время пришло, я встала, стянула кольцо и шагнула за Грань.