Томас Дьюи сидел в приемной, ожидая вызова к Медали почти час, и у него появилось отчетливое ощущение, что его специально мариновали тут. Это усугублялось тяжелым предчувствием, которое появилось после того, как он прочитал утренний номер «Таймс». Свою роль сыграло и то, как на него смотрели коллеги, когда он приехал в прокуратуру.

С утра он прочитал статью раз пять, наверное, и с каждым разом все сильнее впадал в отчаяние. Даже если бы его имя не было упомянуто, то вот его и так все знали — не зря же чуть раньше о нем постоянно писали в газетах. И губернатор штата не то что намекнул, а прямо сказал, что считает преследование Лучано политическим делом.

А его выставляли не просто некомпетентным прокурором, как после провала в суде, а орудием республиканской партии в грязной игре против демократов. Очернившим человека, которого весь город теперь считал героем.

Дверь кабинета наконец-то открылась, и в проеме появился Медали. Он кивнул Дьюи и двинулся обратно, так ничего и не сказав.

Дьюи поднялся, поправил галстук — он понимал, что нужно выглядеть как можно лучше, а потом отправился следом за федеральным прокурором. Вошел, увидел, что Медали уже сел и смотрит на него.

Молчание затянулось примерно на полминуты, причем прокурор крутил между ладонями карандаш. И смотрел внимательно, как будто думал, что же ему делать с таким проблемным сотрудником.

Галстук сдавил шею Дьюи, и он не выдержал и ослабил узел. В общем-то, все было и так понятно, но предчувствие неприятностей стало еще более явным.

— Садитесь, Томас, — наконец-то сказал прокурор.

Дьюи сел, стараясь держать спину прямо, хотя внутри все сжималось.

— Вы читали заявление губернатора, Томас? — спросил Медали, хотя вопрос был риторическим. Судя по тому, что его напечатали во всех газетах города, читали его все, кто умеют читать.

— Читал, — ответил Дьюи.

— Тогда вы понимаете масштаб нашей с вами проблемы, — Медали наклонился, взял газету, которая лежала там же. «Дейли Ньюс».

Дьюи похолодел внутри. В отличие от «Таймс», в таблоиде речь губернатора свели именно к истории с преследованием Лучано, совершенно не упомянув ничего другого.

— И вы понимаете, что губернатор штата, а по нашим данным, возможно, будущий кандидат в президенты публично назвал вас инструментом политической мести республиканской партии. Томас… Это уже не просто скандал в рамках прокуратуры. Это — часть губернаторской кампании. Вы ведь республиканец, состоите в партии, если я не ошибаюсь?

— Да, сэр, — сказал Дьюи. — Позволю заметить, у меня были доказательства вины Лучано.

И невольно поморщился, потому что слова эти звучали как-то жалко даже.

— Мы это уже обсуждали, — ответил Медали. — Но речь сейчас не о том. Мистер Таттл звонил мне час назад.

Дьюи почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Таттл, несмотря на то, что официально ушел с поста, фактически был главным в прокуратуре. Да и ушел он номинально, потому что собирался участвовать в выборах, а совмещать было нельзя. Более того, прокуратура была полностью республиканской, в отличие от Таммани-холл.

— И что он сказал? — спросил Дьюи.

— Он сказал, что ваши действия, Томас, ставят под угрозу его кампанию, — ответил Медали. — Люди, которые ходят в столовые мистера Лучано, Томас, люди, чьи семьи выживут этой зимой благодаря его ночлежкам и благодаря бесплатным осмотрам у врачей, теперь будут голосовать за демократов. И это те же самые люди, что отказались свидетельствовать против него. Вам есть что сказать?

— Сэр, в моих действиях не было никакого политического умысла. Я просто хотел, чтобы правосудие восторжествовало. Мы все знаем, что Лучано — убийца, и то, что губернатор его защищает, этого не отменяет.

— Да, возможно вы правы, — Медали посмотрел на него так, что Дьюи на секунду в его взгляде померещилось сочувствие. Хотя оно тут же пропало. — Но не имеет значения, правы вы или нет, была ли политика в ваших мотивах… Да мы оба знаем, что не было. Важно, что говорят люди, Томас. Вы стали… нежелательной фигурой. Ваше имя теперь ассоциируется с провалом, который еще и мотивирован политической местью. Вы — человек, который пытался засадить в тюрьму благотворителя. И эта ассоциация может стоить нашей партии губернаторского кресла.

Дьюи невольно отвел взгляд и посмотрел на свои руки, сложенные на коленях. Он соврал — политические мотивы были, но они не были связаны с выборами. Он просто хотел подняться, хотел, чтобы его заметили.

Замечал ли он за собой одержимость этим делом? Да. Имели ли место мысли о том, что правосудие должно восторжествовать? Конечно, он все-таки верил в закон.

Он хотел стать человеком, который очистит этот город от коррупции, гангстеров, продажных судей, которые почему-то в большинстве своем оказались членами демократической партии, и полицейских, берущих взятки на каждом углу.

Он хотел, чтобы его имя ассоциировалось с правосудием, с неподкупностью. Он не пил и не курил, делал зарядку каждый день, и все это ради того, чтобы стать человеком, который может показать людям пример.

Но одновременно с этим… Он поторопился, повел себя слишком опрометчиво.

И стал персонажем чужой политической игры, просто инструментом. Причем даже не для своих, а для демократов, для соперников.

— И какое решение вы приняли по поводу моей фигуры? — спросил Дьюи, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он, тем не менее, дрогнул.

— Я принял решение отстранить вас от активной работы, — ответил Медали. — Формально мы переведем вас на административные дела, будете разбирать архивные материалы. Увольнять вас я не стану, Томас, вы — толковый юрист, и я не хочу терять хорошего специалиста из-за одного неудачного дела. Но позволить вам появляться на публике или уж тем более мелькать в суде я не могу.

— И надолго это? — Дьюи выдохнул. Он был уверен, что уже практически уволен. А все не так уж и плохо.

— Скорее всего надолго, — пожал плечами Медали. — Пока эта история не забудется. Это будет непросто, с учетом того, сколько всего про вас написали в газетах.

— Лучано владеет газетами, — заметил Дьюи. — Наверняка это его рук дело.

— Возможно, — Медали кивнул. — Но… Вам придется посидеть тихо, пока эта история не забудется. Пока Таттл либо не победит на выборах, либо не проиграет. И тогда эта история перестанет быть такой острой. Газетчики найдут новые информационные поводы, о вас постепенно перестанут вспоминать.

И тут до Дьюи дошло, что его унизили. По-настоящему унизили, гораздо сильнее, чем в прошлый раз, когда его просто отчитали за поспешный арест. Тогда была надежда исправиться, доказать свою правоту в будущем или просто реабилитироваться за счет других громких дел.

А теперь перед ним закрыли и эту дверь. Оставляя лишь тень надежды, что когда-нибудь в будущем, если все будет хорошо, если все сложится, то эта дверь снова откроется.

— Я понимаю, — кивнул он. — Дела партии важнее, чем мои личные, и мистер Таттл должен сделать все, чтобы выиграть эти выборы, — он хмыкнул и добавил с неожиданным для самого себя цинизмом: — Ведь тот, кто выиграет эти выборы, в будущем, возможно, станет президентом.

— Хорошо, что вы это понимаете, Томас. Мне жаль, что так вышло, — проговорил Медали, и в его голосе действительно прозвучало что-то похожее на сочувствие. — Вы верили в то, что делаете правое дело, я это вижу, и я это уважаю. Но политика — вещь грязная. И справедливость в ней бывает редко. Идите.

Дьюи поднялся, поблагодарил Медали коротким кивком и вышел из кабинета. Ноги несли его на улицу, он механически передвигал ими. Удушье становилось все сильнее, и хотелось продышаться, а тесные стены коридоров прокуратуры давили на него.

Он вышел, не выдержал и просто снял галстук, расстегнул две пуговицы на рубашке. Заметил Салливана, который стоял и курил — он вообще часто выходил курить.

— Дай сигарету, — попросил Дьюи, протянув к нему руку.

— Ты же не куришь, — удивился Салливан, но все-таки сунул руку в карман и достал из него портсигар.

Открыл и протянул. Потом дал прикурить.

Дьюи сделал пару затяжек, а потом не выдержал и закашлялся — он не был привычен к табачному дыму. Он знал, что люди курят для того, чтобы успокоиться, но похоже, что такой метод ему не подходил.

Он бросил сигарету прямо с крыльца, во все стороны разлетелись искры.

— Дело дрянь? — спокойно спросил Салливан, сделав очередную затяжку.

— Отстранили, — коротко ответил Дьюи.

— Дьявольщина, — Салливан покачал головой, хотя особого сочувствия в его словах Томас не услышал. — Слушай, Том, я уверен, что это все временно. Все забудется через пару месяцев. Вернешься к делам.

— Не знаю, — ответил Томас. — Если бы знал…

Он задумался немного, осмотрелся вокруг. Октябрьское небо висело густыми тучами над городом, и скоро, по идее, должен был пойти дождь. И это гармонировало с настроением Дьюи. Он был не то чтобы близок к тому, чтобы заплакать, он вообще умел держать лицо, но в душе у него все кричало.

— Да ладно тебе, прорвешься, — проговорил Салливан. — И не такое бывало. Ты просто полез не на того человека. Или нужно было подождать, чтобы он прокололся на чем-нибудь серьезном.

— А убийство в центре города — это несерьезно? — спросил Дьюи.

— Ну тогда за налоги, как тех в Чикаго.

— Ты думаешь, что после того, как он открыл фонд, хоть один присяжный в городе проголосует за его виновность?

Салливан надулся и замолчал. А до Дьюи наконец дошло тяжелое осознание того, что он проиграл.

И Лучано со всех сторон, мать его, белый и пушистый. И даже газетчикам сказал, что не держит зла на прокуратуру, потому что они просто выполняют свою работу.

Это было показное великодушие победителя, снисходительная жалость к побежденному противнику. Но тогда Дьюи себя проигравшим не считал, он думал, что проиграл схватку, а не всю войну.

Теперь же… Любая его инициатива будет остановлена сразу же.

Нет. Как бы Медали ни пытался сгладить углы, это все равно означало конец карьеры. Ничего серьезного Дьюи никогда больше не дадут.

Он вдохнул, выдохнул и отправился обратно в здание. Архив — это дорога в один конец. И жизнь, похоже, кончена.