Контракты мы подписывали в той же приёмной, где Дэмион десять минут назад поставил каблук на чужое горло.

Иней с пола давно сошёл, бумаги подобрали, и ничего в комнате не напоминало о том дне, кроме того, что двенадцать человек на скамьях сидели теперь иначе. Те трое сидели у дальней стены, вместе. Вот только их бывший вожак уже не был вожаком. Двое его помощников сели по краям, оставив между собой и им по полскамьи, как оставляют место человеку, который может быть заразен. Девушка-огневик теперь сидела рядом с братом и сестрой, и сестра что-то говорила ей вполголоса. А ещё пришёл Нортон. И, увидев меня, усмехнулся и первым протянул руку, которую я пожал.

— Рад встрече, Доу.

— Взаимно, Нортон.

— Потом пообщаемся, я помню, что за мной должок. Даже два.

Я лишь кивнул этому парню, который вызывал у меня странные ощущения.

Наставник Гарет стоял за стойкой и по очереди вызывал каждого из нас, выдавая договор на обучение. Серый пиджак, ровное лицо, стопка папок под рукой. Он вызывал по фамилии, каждый подходил, брал контракт, читал или не читал, подписывал и получал ключ от комнаты и лист с расписанием. Большинство не читало. Девушка-огневик прочитала. Нортон делал вид, что читает, но я ощущал другое. Этот парень искал подвох и, судя по всему, нашёл его. Усмехнувшись, он размашисто подписал документы, взял свой ключ, отсалютовал остальным и вышел.

— Торн.

Лина подошла, взяла ручку, пролистала три листа так, как листают меню, и подписала, не глядя.

— А если я передумаю? — спросила она Гарета.

— Пункт девять.

— Что в пункте девять?

— Прочитай внимательно, ты его только что подписала.

Лина посмотрела на него, потом на подпись, потом опять на него, и я видел, как она решает, стоит ли скандал того, и выходило, что не стоило. Она взяла ключ.

— Чен.

Эйра подошла, прочитала все три листа от начала до конца, стоя, не торопясь, и в приёмной стало заметно тише, потому что остальные смотрели, как дочь Ченов читает договор с Академией, и ждали, найдёт ли она что-нибудь. Она не нашла, или, точнее, нашла, но не стала показывать это остальным. Подписала одним движением, взяла ключ, и Гарет, забирая лист, сказал:

— Ваш корпус номер три.

— Спасибо.

Алиса подписала, не снимая очков. Ей не нужно было снимать очки, чтобы прочитать Гарета: она сделала это ещё в прошлый раз, когда он стоял за дверью.

— Кросс.

Дэмион подошёл, взял ручку, подписал не читая, потому что уже читал, и Гарет, забирая лист, сказал, не поднимая головы:

— Теперь ты студент, Отморозок.

— Так точно, сэр.

— Тренировочный зал и дуэльные площадки находятся слева от выхода.

— Вас понял, сэр.

— Кто учил?

— Отец.

— Из армейских офицеров?

— Из графских егерей, командир красной когорты.

Стоило ему это произнести, как Гарет тут же изменился в лице.

— Прости, сынок. Сочувствую твоему горю. Уверен, он бы гордился тобой.

— Спасибо, сэр.

Дэмион взял ключ и поклонился серому преподавателю чуть ниже, чем должен был. Похоже, наш Отморозок нашёл себе союзника.

— Доу.

Я подошёл. Контракт лежал передо мной, четыре листа, исписанных мелким шрифтом. Я стал его читать, потому что несколько минут назад в этой комнате один человек показал всем нам, что это стоит делать.

Три листа были такими же, как у всех. Я видел листы девушки-огневика краем глаза, пока она читала, и знал, как выглядит стандарт: обучение, проживание, питание, хозяйственные работы по расписанию, обязанность выступать за дом на междомовых, обязанность отработать после выпуска в структурах графства не менее трёх лет, если обучение оплачено казной. Дисциплинарный раздел. Подпись.

Четвёртый лист был только для меня.

«Приложение. Дополнительная подготовка. Студент проходит дополнительную подготовку по индивидуальной программе сверх основного курса. Содержание, объём, место и время проведения определяются ректором Академии и доводятся до студента в рабочем порядке. Отказ от прохождения дополнительной подготовки является основанием для расторжения контракта».

Всё. Ни слова о том, что это за подготовка. Ни слова о том, кто её проводит. «В рабочем порядке» — так пишут, когда не хотят писать ничего.

Я перечитал абзац второй раз, уже не как студент, а как человек, который в прошлой жизни подписывал договоры с наёмниками и знал, где в них тебя ожидает петля палача. И не ошибся, она тут была. «Место и время определяются ректором» — значит, он может вызвать меня куда угодно и когда угодно, ночью, в разлом, в другой город, и это будет не просьба. «Отказ — основание для расторжения» — значит, единственный способ не пойти — вылететь из Академии, а вылететь из Академии для стипендиата из приюта — значит потерять всё. Он не оставил мне выбора, точнее, он так считает. Но он благородно оставил мне право знать, что выбора нет, и это, если разобраться, было честнее, чем прятать пункт в середине третьего листа.

Ученик ректора. Я думал, это слово ставит на мне мишень. Оказалось куда неприятнее: он решил потуже затянуть на мне поводок.

Я поднял глаза. Гарет смотрел на меня, и в его лице не было ни удивления, ни интереса, ни чего-либо ещё. Он ждал, прочитаю я или нет, и теперь знал, что прочитал. Больше ему знать было нечего.

— Вопросы? — спросил он.

— Нет, сэр.

Я подписал. Первый лист, второй, третий. И наконец четвёртый. Ручка была самая обычная, пластиковая, и всё равно мне показалось, что этой подписью я расписался за что-то тяжёлое. В Небесной империи ученические клятвы приносили кровью на нефрите. Здесь хватало пасты, но не думаю, что это делало клятву легче.

— Корпус три, — сказал Гарет и подвинул ключ. — Комендант уже ждёт.

Корпус три стоял на краю территории, там, где газоны переходили в лес, а лес — в стену, которую я всё-таки нашёл: серую, высокую, ровную, без единого выступа, с проволокой поверху, скрытой в зелени плюща. Ограда, которой нет. Дом, из которого не выходят.

Внутри пахло свежей краской, хлоркой и чужими людьми.

Мы дошли сюда впятером, по той же аллее, мимо дуэльных кругов, которые уже были не пусты: на одном из них двое старшекурсников стояли друг напротив друга, не двигаясь, и третий на дорожке держал руку поднятой. Мы не остановились смотреть. Лина хотела поглазеть, но не остановилась, потому что Эйра не сбавила шага.

Лестница в холле корпуса три шла на второй этаж прямо от входа, и у её подножия мы разделились в первый раз.

Никто ничего не сказал. Эйра просто поставила ногу на первую ступень, и Лина за ней, и Алиса за Линой, а мы с Дэмионом остались стоять внизу с сумками, и это заняло секунды три. Три секунды на то, чтобы связка, которая на аллее ходила не глядя, разошлась на два этажа. Я знал, что так будет. Все знали. Лина оглянулась на середине лестницы — единственная, — и Дэмион кивнул ей, и она пошла дальше.

Нас разведут, сказала Лина у Эйры. И вот это уже произошло.

Первый этаж — холл, стенд, лестница. На стенде — расписание на неделю: занятия, работы, столовая; список наставников по группам; и отдельный лист, «Преподавательский состав, учебный год», с фамилиями в два столбца. Я скользнул по нему глазами, не останавливаясь, пока не увидел знакомую фамилию. Наш однорукий наставник заведовал боевой подготовкой, что бы это ни значило.

Комендант оказалась женщиной лет пятидесяти, с седым ёжиком, ключами на поясе и планшетом, который она держала так, как держат оружие: стволом вниз, палец вне спусковой скобы. Она посмотрела на меня один раз, сверила с планшетом.

— Доу. Сто двенадцать. Первый этаж, торец. Четверо.

— Что значит четверо?

Она посмотрела на меня как на идиота.

— Комнаты на четверых. Парни на первом. Девушки на втором. — Она уже смотрела в планшет. — Режим на двери. Отбой в двадцать два ноль-ноль, подъём в шесть. Хозяйственные работы — по стенду. Выход с территории только в свободное время по разрешению наставника выравнивающего курса. Проживание вне корпуса запрещено. Ключ один на комнату, у старшего. Старший — ты.

— Почему я?

Она подняла глаза и снова посмотрела на меня как на идиота.

— Потому что у меня так записано. Ещё вопросы?

Я покачал головой и, усмехнувшись, собрался двигаться, как она неожиданно сказала мне в спину:

— Твоё расписание уже запрашивали. Сказали — для ректората.

Я остановился.

— Когда?

— Вчера.

Но я приехал только сегодня. Я подписал контракт час назад, и час назад у меня не было никакого расписания, кроме листа, который мне выдал Гарет вместе с ключом. А вчера его уже кто-то запросил. Для ректората.

Ректорат не запрашивает расписание у коменданта корпуса. Ректорат его составляет. Но ректор — единственное имя в этом месте, которое никто не проверяет, и тот, кто это знал, знал, какое имя назвать.

Или ректор действительно запрашивал. Я подписал лист, где он определяет «место и время в рабочем порядке». Может быть, рабочий порядок уже начался.

Я не знал. И комендант не знала. Или же всё-таки знала?

— Спасибо, — сказал я.

Она не ответила. Она уже смотрела на следующего студента.

Сто двенадцатая была в самом торце, за поворотом коридора, там, где кончались окна на газон и начиналось окно на стену.

Четыре кровати — две двухъярусные, у противоположных стен. Четыре шкафа, узких, как гробы. Стол один, на всех, у окна. Стена за окном была метрах в десяти и занимала окно целиком, снизу доверху, серая, без единого выступа, и утреннее солнце в комнату не попадало, а попадало только его отражение от стены — ровное, мёртвое, как свет в морге.

Дэмион уже был там. Сидел на нижней кровати справа, сумка под ногами, и ждал.

— Ну, мы в одной комнате, что уже неплохо, и старший ты, — сказал он, осматривая обстановку.

— Ключ только у меня.

— Знаю. Комендант сказала.

Он не спросил, почему у меня. Он и так знал: потому что так написано. Мы не выбирали друг друга в соседи, и это было первое, что следовало запомнить. Кто-то посадил нас в одну комнату. Кто-то посмотрел на тринадцать фамилий, на два этажа, на четыре кровати, и решил, что Доу и Кросс будут спать в одном торце с окном на стену. Это могло быть удобством: связку из Блэкфена в один угол, чтобы не размазывать по корпусу. Могло быть чем-то другим.

— Кто ещё?

— Не знаю, но выбор не велик. Будет смешно если это будет один из тех понторезов.

Первого из двоих я услышал раньше, чем увидел: шаги в коридоре, ровные, не быстрые, и на пороге остановились. Рик Нортон стоял в дверях с сумкой на плече и смотрел на нас, словно думал: а почему меня отправили сюда?

— Верх свободен? — Я кивнул на левую кровать и кивнул:

— Занимай. — Он забросил туда сумку, а сам достал блокнот и сев лицом к выходу начал его читать. Интересная привычка для школьника сидеть так, чтобы спина была прикрыта, а опасность можно было встреть лицом к лицу.

Четвёртый пришёл лишь через десять минут.

Он вошёл боком, как входят в комнату, где уже есть люди и где ты последний. Худой, в очках с толстыми стёклами, с сумкой, которую держал перед собой обеими руками. Я узнал его: брат. Тот, что сидел в приёмной, привалившись плечом к сестре. Без сестры он выглядел так, словно у него отняли половину.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я… Тео. Тео Ланг. Мне сказали, что я теперь в комнате сто двенадцать.

— Проходи, — сказал я. — Твоя нижняя, слева.

Он прошёл, сел на кровать, поставил сумку на колени и так и остался с ней сидеть, потому что не знал, что делать дальше, и не хотел делать что-нибудь не то.

— Сестра? — спросил я.

Он вздрогнул.

— На втором. Мина. Нас… нас первый раз. Отдельно.

— Как её поселили?

— С девочкой в очках. Из ваших. — Он посмотрел на меня. — Она сказала, что всё будет нормально. Ваша девочка. Мине сказала.

Алиса, как всегда добрая душа, видела, как эти двое сидели в приёмной, и первое, что сделала на втором этаже, — подошла к той, кого оторвали от брата, и сказала, что будет нормально. Алиса не умела драться и наполовину не видела. Алиса делала то, чего в нашей пятёрке не умел никто другой: подходила первой.

— Она права, — сказал я. — Будет нормально. Сестру увидишь в столовой через два часа, а на работах вы, скорее всего, в одной группе, у них группы по алфавиту.

— Откуда вы…

— Стенд в холле. Прочитай, когда пойдёшь мыть руки.

Он кивнул, быстро, несколько раз, как кивают люди, которым впервые за день сказали, что делать, и сумку наконец опустил на пол.

Нортон за столом слегка повернул голову и улыбнулся уголком рта.

Письмо я нашёл, когда стелил постель.

Оно лежало под подушкой. Не на подушке, где его увидел бы любой, кто вошёл в комнату, — под ней, где его увидит только тот, кто ляжет. Плотный конверт без марки и без адреса, и на нём моё имя. Не «Доу». «Алекс Доу», полностью, от руки, ровным почерком человека, который много пишет и давно не думает о том, как выглядят его буквы.

Я не стал открывать при всех. Сел на кровать спиной к комнате, вскрыл ногтем, вытащил лист.

Одна строка. Тем же почерком.

«Добро пожаловать в мой мир, ученик»…

* * *

А где-то за несколько часов езды отсюда ещё не до конца оправившаяся от ран женщина взяла кейс и сказала:

— Я всё сделаю, Герман. У меня уже есть его расписание…