32 ХЕЛЕНА

Смерть отвез меня домой после ужина, за который он снова категорически отказался разрешить мне заплатить.

Вместо этого из его кошелька снова извлекли старинные наличные, которые отправились прямо в чековую папку, однако официант не произнес ни слова. Его молчание в сочетании с тем фактом, что он даже не поинтересовался, не желаем ли мы десерта, выдавало жгучее желание нашего официанта поскорее избавиться от нас. Или, вернее, от Жнеца — который (по крайней мере, на этот раз) вовсе не вел себя недружелюбно.

Правда, от него исходила определенная… аура.

Аура, обещающая положить конец всему, что тебе дорого. Но эта аура — для меня она ощущалась совершенно иначе. Совсем по-другому.

Словно я не могла дождаться, когда меня затянет за его горизонт событий и раздавит этим притяжением черной дыры…

Если бы мне только так повезло.

Припарковав «Судью» на моем обычном месте возле дома, Жнец проводил меня до двери квартиры. Мы пошли по лестнице вместо лифта, потому что, полагаю, ни один из нас не хотел играть с огнем сильнее, чем мы уже и так играли.

— Хочешь зайти? — спросила я его. — У меня есть мороженое в морозилке.

— В твоем холодильнике еще остался клубничный торт, — произнес он, и его бесстрастная прямолинейность в сочетании с самим фактом этого заявления повергли меня в шок.

Я прищурилась, ошеломленная.

— Чт… откуда ты…?!

— Не забивай себе голову.

— Подожди-ка секунду, — сказала я, упирая руки в боки. — Не так быстро. Ты хочешь сказать, что снова был у меня в квартире?

— Он из той пекарни возле библиотеки.

Он избегал моего взгляда, но это не мешало мне хлопать глазами, будучи полностью уничтоженной этим признанием. Прямо перед тем, как я судорожно и громко ахнула, на меня обрушилось грандиозное озарение.

— О боже мой, это был ты.

— Я ничего не делал.

— Еще как делал!

— Где еще, по-твоему, я должен был его спрятать? — спросил он.

— Нет! — возмутилась я. — Ты починил мою веревочку!

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — бросил он, и его голос звучал суше, чем прежде.

Но так легко отделаться ему не удастся.

— Лжец, это был ты! — я сузила на него глаза. — Сколько раз ты был в моей квартире?

— Я что, влип?

— Ты проверял, как я?

Он не ответил. Что было ответом самим по себе.

— Я тебя ни разу не видела, — сказала я. — Значит, это должно было быть после того, как я легла спать.

Он тяжело сглотнул.

— Собираешься отчитать меня?

— Ну, — произнесла я, скрестив руки на груди, — могу и отчитать, если хочешь зайти и съесть со мной кусочек сталкерско-клубничного торта.

— Не думаю, что это хорошая идея. — Он снова отказался смотреть на меня наотмашь, и в его голосе прозвучало то самое слабое, странное рычание, когда он протягивал мне ключи от машины.

Неужели он думал, что я правда злюсь? Или что я буду кусаться? Если честно, выпади мне такой шанс, я бы вполне могла…

Стоит ли мне ему в этом признаться?

Нет. Умереть от стыда — это как раз то, чего мне хотелось бы избежать.

Я открыла ладонь, и Смерть уронил свои ключи мне на руку — так, будто ему было неприятно коснуться меня. Я крепко сжала их, ожидая, пока меня заземлит обжигающий холод металла.

— Ты ведь все еще не думаешь пойти к высшему руководству на мой счет… правда? — осторожно поинтересовалась я.

— Я всё еще колеблюсь, — признался он, и его голос все еще был напряжен от какого-то неуловимого чувства, — стоит ли вообще это делать… ради тебя.

— Мне… полагается последнее желание? — спросила я его.

Его глаза резко взметнулись к моим, и на лице сгустилось хмурое выражение. На этот раз я не отступила. Дело было вовсе не в том, что его (вполне буквальный) смертельный взгляд больше не пугал меня. Как ни странно, у меня просто выработался иммунитет к его пронзающему внутренности и разделывающему душу эффекту.

— Я хочу, чтобы ты продолжал придерживаться плана и ждал, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты поступил так, как будет лучше для тебя.

— Я не уверен, что смогу это сделать, — произнес он, сжав челюсть и отводя взгляд в конец коридора, где звякнул лифт, открывая двери для моей пожилой соседки, миссис Линн. Я помахала ей, когда она обернулась после посадки. Она вяло помахала в ответ, уставившись на Смерть широко раскрытыми глазами, защищенными безвкусными очками «кискин глаз» со стразами, — по крайней мере, пока двери не закрылись.

— Всё… будет хорошо, — заверила я его. — И… если ты переживаешь за меня? Что ж, со мной всё будет в порядке.

— Нет, не будет, — рявкнул он, снова впиваясь в меня взглядом, острым как никогда. — Ты вообще понимаешь, что ты говоришь?

— Я знаю, на что могу повлиять, — ответила я, пожав плечами, — и… знаю, на что не могу. Судьба по самому своему определению делает то, что хочет, верно?

— Я — тоже, — бросил он.

Я склонила голову набок, не в силах сдержать маленькую озадаченную улыбку. — Мы что, сейчас ссоримся в первый раз?

— Я не понимаю, — прорычал он, игнорируя мои подначки, а его раздражение нарастало. — Почему тебе не страшно?

— Кто сказал, что не страшно? — спросила я. — Но даже если и так — а это так, — ничего уже не изменить.

На это он ничего не ответил. Сделав дрожащий вдох, я заговорила снова.

— Ты придешь завтра в библиотеку, чтобы поговорить с Хантером? Это мой друг-коллега.

— Я подумаю об этом, — буркнул он, прежде чем развернуться и зашагать обратно в ту сторону, откуда мы пришли.

Я так и стояла, глядя ему вслед, пока он не скрылся на лестничной клетке, совершенно не понимая, что такого я сказала или сделала, что заставило его сбежать после столь прекрасного вечера — хотя, возможно, и не стоило удивляться.

Может быть, его резкий уход означал лишь то, что ему поступил вызов по поводу другой Обреченной Души. Может быть, мне следовало радоваться, что в данный момент меня не было в его списке вечерних сборов.

Я не радовалась, и в его отсутствие на меня накатила лишь тоска.

Я открыла дверь квартиры и шагнула внутрь, бросив на маленький прихожий столик почту, которую подобрала по дороге.

Сверху лежал счет за электричество. Стоило ли вообще пытаться его оплачивать?

Громко вздохнув, я сбросила балетки и окинула взглядом погруженную в темноту квартиру, которую успела вымыть и привести в порядок после последнего визита Смерти. Как оказалось, впустую. Может быть, втайне я надеялась, что он заглянет. С другой стороны, часть меня переживала, что ему придется переступать через разбросанные вещи по дороге к моей душе, если мне случится сыграть в ящик прямо здесь, дома.

Затем я бросила на столик сумочку и ключи, игнорируя давящее одиночество, которое смыкалось вокруг меня — вместе с тем преследующим страхом, в котором я только что ему призналась и который, несмотря на все мои шуточки и легкомысленные комментарии, я все же ощущала. Остро.

По крайней мере — по иронии судьбы, — всякий раз, когда я была не с ним.

Я повернула задвижку и защелкнула цепочку на двери, чувствуя, как мое сердце разрывается на части теперь, когда я официально осталась одна, предоставленная сама себе и вновь обреченная на тягостное напоминание о том, что каждая секунда, которую я продолжала делать вдох — была заемной, купленной существом, мужчиной, который никогда не собирался продавать себя ради меня.

Как и многое другое в жизни — и в смерти, — это просто… случилось.

Теперь пришло время смириться с тем, что, даже если я ему небезразлична, я все равно остаюсь лишь ошибкой, которую ему нужно исправить.

Задача не из легких, поскольку достижение такого уровня принятия требовало от меня пропустить все остальные стадии горя.

Сколько их там вообще было?

Прямо сейчас казалось, что все они обрушились на меня одновременно.

Каждую ночь вплоть до сегодняшней я более-менее успешно справлялась с тем, чтобы избегать своих глубоких чувств, как и всего груза того, что на самом деле означала моя смерть. Что это будет означать для других…

Конечно, я переделала все дела. Все те вещи, которые девяносто процентов людей никогда не успевают совершить. Например, я созванивалась по FaceTime с родителями и ездила с Брук в местный сад на дегустацию вина и сбор яблок навеселе. Мы с ней так смеялись над старыми временами, что на несколько часов я забыла о своем незавидном положении. Вчера я звонила остальным друзьям, чтобы поболтать, все это время притворяясь, будто ничего особенного не происходит, в то время как на самом деле происходило абсолютно всё.

Однако сегодня вечером мне не хотелось ни с кем разговаривать. Ни с кем, кроме него.

Поскольку мне это не светило, я могла попытаться применить свой излюбленный трюк — устроить марафон мюзиклов или объесться любовными романами, но проблема была в том, что все эти вещи больше не заставляли меня чувствовать себя живой. За те дни, что прошли с тех пор, как я покинула Священные Чертоги, все мои прежние увлечения стали казаться мне непозволительной роскоши развлечениями. Да у меня в любом случае не было душевных сил на то, чтобы на них сосредоточиться.

Вместо этого я застряла в каком-то странном подвешенном состоянии, одновременно надеясь на чудо и в то же время желая, чтобы этот злосчастный второй ботинок наконец грохнулся об пол — хотя бы для того, чтобы освободиться от боли пребывания в таком вот неопределенном лимбе.

Я прижала руку к двери и прижалась лбом к ее прохладной поверхности, тоскуя по гробовщику своей души сильнее, чем по кому-либо или чему-либо еще после того, как узнала, что смотрю в дуло метафорического и неотвратимого пистолета.

С одной стороны, моя тоска по нему не имела никакого смысла. С другой стороны, учитывая то, как он заставлял меня чувствовать себя — что любовь все-таки возможна, — мои желания обретали абсолютный смысл в этом безумном мире.

Но с другой стороны, Смерть не отвечал на мои ухаживания и не флиртовал в ответ — как бы смело ни заставляло меня себя вести знание о моей неминуемой гибели. Он оставался несбыточной мечтой. Мы были несбыточной мечтой. А на них у меня больше не было времени.

— Хотела бы я, чтобы все было иначе, — прошептала я, отстраняясь от двери и готовясь завершить этот вечер хорошей, долгой и безобразной истерикой, раз уж реальность наконец соизволила обрушиться на меня, окончательно превратив в хлам мой и без того шатающийся мир.

Но стоило мне снова повернуться, как я подпрыгнула от неожиданности, обнаружив его прямо перед собой: все его шесть футов с лишним сексуального мрака и обреченности застыли между мной и остальной частью моей пустой квартиры, а в его ледяном взгляде читалась невиданная прежде дикость.

У меня перехватило дыхание, а сердце сорвалось в гипердрайв.

Яростно глядя на меня, напрягая каждую мышцу своего тела, он преодолел разделявшее нас расстояние в два длинных шага.

Он схватил меня своими татуированными руками.

А затем его губы — теплые и требовательные — накрыли мои за мгновение до того, как он вжал меня в дверь, пригвоздив к ней.