21 ЖНЕЦ

Вся эта ситуация становилась всё хуже и хуже. И что самое паршивое?

Я продолжал творить черт знает что.

Я злобно таращился сквозь планктон и мусор, дрейфуя в глубинах полуночных вод на другом конце света от того места, где Хелена ждала моего возвращения. Свечение душ в моих песочных часах, пристегнутых к ремню, окружало меня мутным, переливчатым сиянием.

Что она сейчас делает? Проклинает меня, скорее всего…

Хотя мне не хотелось думать, что я превратил ее в свою узницу, нельзя было отрицать: удерживать ее здесь — мягко говоря — было именно тем, что я и сделал.

Она уже проснулась? Должно быть, она чертовски зла. Еще злее, чем раньше.

И она имела на это полное право.

Я ведь не удосужился спросить, хочет ли она вообще тащиться в Нижний мир и валяться на моем диване. И задерживаться, чтобы объясниться, тоже не стал.

Записка вряд ли считалась полноценным извинением.

Чувство вины разрывало меня изнутри — хотя оно и боролось с успокоительным пониманием того, что, по крайней мере, теперь Хелена находилась вне досягаемости Седрика.

Никакая магия не позволила бы ему проникнуть в мой уголок Священных Залов. Но и никакая изобретательность не помогла бы Хеленой оттуда выбраться, ведь дверь подчинялась только мне.

Пока четыре светящиеся души тех, кто лишился жизни во время утреннего шторма, парили над обломками затонувшего рыболовецкого судна, я окинул взглядом разбросанные вокруг обломки.

За часы, прошедшие с момента бури, море успокоилось, а пучина в основном очистилась — не то чтобы шторм или плохая видимость могли помешать мне или моей работе, если бы я прибыл сюда вовремя, в момент смерти.

Однако мое вмешательство ради спасения Хелены сдвинуло мой график на несколько часов — и на несколько душ.

Хотя можно было бы утверждать, что мне больше не стоит так уж сильно переживать о зове усопших, раз уж вскоре с меня снимут титул, силы и саму душу… я все равно переживал. Мертвецы не переставали умирать без меня, а эти воды представляли собой холодное и одинокое чистилище.

Кроме того, необходимость продолжать исполнение своих обязанностей дала мне так отчаянно необходимый повод убраться подальше от Хелены.

После того как я соприкоснулся с ее душой, прикоснувшись своей тьмой к ее свету, обернув ее тепло своим холодом и едва не обжегшись — словно посмел коснуться гребаного солнца, — мне нужно было расстояние.

Моей целью было сместить ее дух с оси самую малость. Пока моя рука сжимала ее душу, я мог физически перенести ее из ее мира в свой так, чтобы ее присутствие не засек никто из Немногих (или все они сразу). А легкого ослабления ее сущности было вполне достаточно, чтобы провернуть этот трюк, не отвязывая ее от собственного тела.

Если изменение судьбы души считалось преступлением, то прямое вмешательство в нее было куда более вопиющим грехом. Убийство Седрика — уже дважды — почти не в счет, ведь его ждала участь в загробном мире, которой он не избежал лишь благодаря собственному высокомерию и жажде бессмертия.

Однако манипуляции с душой Хелены привели к нескольким неожиданным… побочным эффектам.

Для меня.

Я поплыл вперед сквозь толщу воды, влекомый сиянием душ.

Свободной рукой я ухватил первую из них и, словно срывая яблоко с ветки, освободил ее от невидимого поводка.

Если оставить их предоставленными самим себе на слишком долгое время, души отделялись от своих оболочек. Без моего вмешательства — или помощи Флоры — они оставались привязанными к земным телам. Если только души не прыгали к новым «якорям» — местам, предметам, а иногда и к другим людям. Если желание духа остаться было достаточно сильным, мы с Флорой приходили и находили пустые сосуды. Иногда нам удавалось отыскать беглых духов, а иногда они проскальзывали через трещины.

Так или иначе, живые называли этих заблудших духов призраками.

Некоторые призраки, которых я встречал, отправлялись со мной без лишних слов. Но редкие… упрямились.

Души с потерпевшего крушение корабля не доставили никаких хлопот.

Я позволил косе свободно покачиваться в воде и осторожно запечатал красную душу в свои песочные часы. Затем я опустился ниже, чтобы забрать следующую — розового оттенка.

Этой душе предстояло отправиться в Белый Бассейн — туда же, куда и душе Хелены.

Душа Хелены была редкого желтого цвета, такого же сочного оттенка, как нарциссы, которые так дерзко бросают вызов остаткам зимней стужи в первые дни весны.

Желтые души попадались мне, пожалуй, раз в столетие — они всегда были отмечены печатью Судьбы, и всегда их путь лежал к Белому.

Я не столько увидел цвет Хелены, сколько почувствовал его — воспринял интуитивно, примерно так же, как мы ощущаем вкус еды. У самого по себе желтого цвета нет вкуса, но он есть у ананаса, и душа Хелены ощущалась точно так же: по сути своей сладкая, но с достаточно резкой сердцевиной, чтобы слегка покалывать рецепторы.

Я слишком сильно насладился этим легким ожогом, да и последовавший за ним «пар» стал полной неожиданностью.

Хотя красоту Хелены я отметил почти в тот самый момент, когда впервые взглянул на нее, я не зацикливался на этом и даже не думал о ее внешности со второй попытки.

Я встречал красивых женщин каждый день, буквально каждый час, и проводил через границу душ больше, чем мог сосчитать.

Хелена ничем не отличалась. До тех пор, пока не заговорила со мной…

Эта чертова улыбка — вот из-за чего я оказался там, где оказался, и из-за чего она находилась там, где находилась.

В моем доме. На моем диване. В безопасности, но все равно обреченная.

В ту ночь на балконе она не видела моего лица. Не знала, что я выгляжу точно так же, как любой мужчина, который мертв уже достаточно долго. И все равно проявила ко мне интерес.

Правда, она не догадывалась, что я — само воплощение смерти, но, насколько ей было известно, я мог оказаться кем угодно.

И тем не менее она улыбнулась мне.

Позвала меня с собой…

Не помогало и то, что каждое ее слово находило отклик — что, даже шутя в своих мыслях, она умудрялась произносить столько правды о том, кто и что я такое.

Она не видела меня. Но в то же время… видела насквозь.

Я забрал последнюю душу, но еще долго медлил в глубине, и мой обычно пустой череп был полон соленой воды — и мыслей.

О ней.

И именно поэтому я все еще не мог заставить себя вернуться к ней.

Уложив ее на диван, я слишком долго наблюдал за тем, как она спит: мой взгляд скользил по изгибу ее щеки, задерживался на форме губ, а затем опускался к линии бедер.

Я был буквально монстром, и моим мыслям не следовало даже соваться на ту предосудительную территорию, куда они теперь так дерзко забредали.

Я давал клятву не вмешиваться — ни в коей мере — в жизни живых.

Кроме того, моя душа, которая целиком и полностью принадлежала моему посту и Священным Залам, определенно не имела права жаждать еще хотя бы одного глотка ее вкуса.

Разве я уже недостаточно напугал эту бедняжку?

Наши отношения носили исключительно деловой характер — потому что иначе и быть не могло.

Я не был человеком и уже очень давно им не являлся.

А значит, я больше не мог позволить себе принимать человеческий облик в ее присутствии — или вообще когда бы то ни было. Подобное лишь искушало меня вести себя как человек.

Думать как человек.

И испытывать желания, как человек.

И ни Хелена, ни я не нуждались в тех муках, к которым это привело бы.

Моим главным приоритетом должно было оставаться обеспечение безопасности ее души — в каком бы виде это ни выражалось.

А когда я вернусь в свои покои после того, как отправлю сегодняшние души в Бассейны, я сделаю то, что должен. Из-за угрозы, исходившей от Седрика, у меня просто не осталось выбора. Я вызову сэра Белого и напрямую во всем признаюсь. Я больше не желал рисковать судьбой души Хелены сильнее, чем уже рисковал. К тому же, я, вероятно, отделаюсь меньшей кровью, если сам признаю свою вину, чем если буду ждать, пока Седрик меня обвинит.

Что важнее всего, если я поговорю с сэром Белым с глазу на глаз, это лишит Седрика всякого стимула убивать Хелену.

Это не могло спасти ее жизнь — точно так же, как не мог спасти ее я сам.

Но это гарантировало бы, что сама Хелена не понесет никаких последствий. Никаких дополнительных последствий.

Хелена все равно умрет. Это было вне моей власти. По правде говоря, этот исход никогда по-настоящему не находился в пределах моих возможностей что-либо изменить. Я все еще мог защитить ее дух, во всем признавшись и ясно дав понять, что она не имела никакого отношения к моим поступкам и никак на них не влияла. Помимо этого, я мог разоблачить Седрика раньше, чем он успеет обвинить меня, что дисквалифицировало бы его как моего преемника. И, надеюсь, вышвырнуло бы его из Священных Залов тоже.

Но почему же, даже когда на кону стояла моя собственная душа, предстать перед одним из Немногих казалось проще, чем снова встретиться с ней?