9 ЖНЕЦ

После моего бесцеремонного убийства Седрика и последующего освобождения его души он так и не вернулся в Священные Залы.

При любых других обстоятельствах его неявка принесла бы мне редкое утешение. Но поскольку я не знал масштабов его осведомленности о библиотекарше, его затяжное отсутствие повергло меня в состояние непрекращающейся тревоги высшей степени.

Моя тревога по поводу того, куда он управился и какую месть замышляет, вошла у меня в привычку навещать библиотекаршу каждую ночь.

В лучшем сценарии Седрик очнулся на шестифутовой глубине в каком-нибудь ящике или другом незавидном положении и теперь был занят нудной задачей по эксгумации, извлечению и, возможно, самосборке — что могло на какое-то время занять его.

В худшем сценарии моя вспышка слепого гнева подтвердила его подозрения насчет библиотекарши, и теперь он выжидал время, вынашивая новый, более изощренный план, как использовать ее, чтобы заманить меня в ловушку.

Пока что я снова не чувствовал притяжения ее неминуемой смерти. Того самого, чего я продолжал ждать: неотвратимого события, которое я одновременно предвкушал и страшился.

Часть с предвкушением должна была меня волновать. Как и страх. Но я отказывался позволить им взять верх. Слишком глубокий анализ корней любой из этих эмоций только усложнил бы и без того неразгребаемое дерьмо, в котором я оказался.

Как и еще одно ненужное для выживания взаимодействие с ней. Именно поэтому я держался на расстоянии.

Между делом, обходя свои владения, я каждую ночь незадолго до полуночи заглядывал к ее дому.

Убедившись, что ее машина, оскорбительно-желтый Volkswagen Beetle³, мирно дремлет на своем обычном месте, я проверял окно ее гостиной на четвертом этаже.

Почти каждую ночь после инцидента с лифтом я замечал бледно-голубое мерцание телевизионного экрана между неплотно сдвинутыми занавесками. Словно она, может быть, тоже иногда высматривала меня.

Хотя это была идиотская мысль. Если бы она случайно и высматривала меня, то лишь из чистейшего ужаса перед повторной встречей.

Не то чтобы я надеялся на какую-то другую причину. Ничуть. Я уж точно блядь не нанимался на эту работу ради заведения друзей.

В те редкие ночи, когда телевизор не подтверждал ее присутствие, я отправлял сигнал на ее телефон — то, для чего благодаря моим способностям не требовалось никаких устройств.

Она неизменно отвечала, и ее тихое и любопытное «Алло?» мягко отдавалось эхом в моем пустом черепе.

Я никогда ничего не отвечал. Просто обрывал связь.

Однажды ночью, когда я заметил, как она ходит из угла в угол, о чем-то беседуя с каким-то гостем, я подлетел к ее окну, стараясь держаться позади, чтобы она меня не заметила.

Она много жестикулировала во время разговора, и тот, с кем она говорила, похоже, слушал чертовски занимательную историю. Надеюсь, она никому не рассказла обо мне. Почему-то меня это волновало куда меньше, чем то, с кем именно она там болтала.

Наконец она погасила свет и вышла из комнаты, вероятно, отправляясь спать.

Подождите-ка. У нее кто-то остался на ночь? Спит на диване?

Прежде чем я успел сообразить, что делаю, я обратился в туман, а затем материализовался прямо перед ее софой.

И сурово уставился… на плюшевый ананас?

Какого хрена?

Я склонил голову набок, разглядывая эту штуку с дурацкой улыбкой, и мне пришлось сдержать порыв рассказать ей о птичке, с которой эта хрень могла бы сойтись характерами.

В ванной зашумела вода. А следом из радиоприемника полилось какое-то фолк-роковое, сопливое акустическое дерьмо в духе саундтрека к «Сумеркам», бряцающее гитарой в стиле «Кумбая».

Тьфу. Мне нужно отсюда сваливать.

Но, крепче сжав древко косы, я задержался.

Потому что библиотекарша начала подпевать. Тейлор мать ее Свифт — ну конечно.

Не то чтобы мне не хотелось закрыть свои несуществующие уши и, может, не знаю, испариться к чертям.

Но… у библиотекарши был хороший голос. Красивый голос, вообще-то.

На соседнем кресле, рядом с сумкой, набитой книжками с картинками, стояло укулеле, покрытое сраными блестящими наклейками, причем одна струна у него лопнула. Упаковка новых струн лежала на журнальном столике рядом с парой очков для чтения.

Нет. Абсолютно, блядь, нет.

Библиотекарша перешла к припеву, и ее голос легко перекрывал шум льющейся воды.

Я задумался.

Потому что времени у меня было предостаточно.

Чего нельзя было сказать о ней.

Черт побери.

Кривясь от злости, я оставил косу там, где она стояла, и подошел, чтобы поднять инструмент. Я осмотрел его, вертя между костлявыми пальцами. Остальные струны казались целыми.

Я уселся рядом с гребаным ананасом и, балансируя укулеле на коленях, заменил порванную струну. За свою загробную жизнь я перетянул их столько — больше, чем мог сосчитать, — что ремонт занял всего минуту.

Когда плейлист библиотекарши сменился на какую-то бодрую и невыносимую бродвейскую мелодию, я поднялся и вернулся на место. Затем подобрал косу.

Свирепо глянув на ананас, я ткнул в него костяным пальцем.

— Ни слова, блядь, — произнес я и исчез.

Такие ночные проверки в стиле «пришел и ушел» были едва ли идеальным решением. Но я был убежден, что Седрик так или иначе догадался, что пропавшая душа — дело моих рук, и что теперь я пытаюсь замести следы.

Его план, возможно, заключался в том, чтобы застать меня за спасением библиотекарши или добыть улики против меня, тем самым проложив себе путь к тому, чтобы избавиться от меня и, наконец-то, занять мою роль.

Если так, это действительно был более надежный план, чем прямое доносительство сиру Белому о моей дерзости.

В таком случае у меня хотя бы оставался такой полезный инструмент, как правдоподобное отрицание. Если же Седрику удастся раздобыть улики — или даже каким-то образом саму пропавшую душу? Что ж, по меньшей мере он предоставит доказательства того, что я злостно пренебрегал своими обязанностями.

Все это усиливало давление: мне нужно было срочно найти способ переправить душу библиотекарши в Белый Бассейн незаметно. Однако я не смел извлекать эту душу из ее живого сосуда до тех пор, пока не придумаю, как доставить ее к Бассейну необнаруженным. Над этим я все еще работал. Ведь для меня было бы куда хуже, если бы меня поймали с поличным и с пропавшей душой на руках.

Пока библиотекарша жива, я мог бы, по крайней мере в крайнем случае, прикинуться дурачком на случай какого-либо дознания.

Когда снова наступила полночь, я приблизился к многоквартирному дому библиотекарши. Света слишком ярких уличных фонарей оставлял лишь жалкие клочки теней, где можно было спрятаться, если бы она вдруг вздумала выглянуть наружу.

Как обычно, ее нелепая машина стояла на своем месте под длинным навесом.

Но темное окно ее гостиной не мерцало бледным светом.

Укрывшись в тени ивы, чья завеса из золотистых листьев наполовину освещалась уличным фонарем, я помедлил — а затем сделал вызов.

Она ответила мгновенно, и ее голос уже стал мне знаком — нечто совершенно непривычное, учитывая, что я вообще разговаривал только с Флорой, Йоханном и, если удавалось этого избежать, с Седриком.

— Не вешай трубку, — произнесла она сбивчиво. — Пожалуйста.

Я должен был сбросить вызов. Ответ, который я искал, у меня уже был. Ее машина доказывала, что она дома. Ее голос подтверждал, что она вне опасности. Однако эта мольба в ее тоне заставила меня уступить ее просьбе вопреки здравому смыслу. К здравому смыслу, к слову, мне давно стоило прислушаться.

Что-то в ней заставляло меня отбрасывать все эти «должен».

— Я знаю, что это ты, — сказала она. — И… думаю, нам пора поговорить.

Поговорить? Это была паршивая идея. И совершенно исключенный вариант. Мы и так уже наговорились, и за тот короткий разговор я уже успел выдать ей всё, что ей нужно было знать о сложившейся ситуации.

— Я знаю, что ты здесь, — повторила она. — Кто еще станет вечно звонить после полуночи с неопределившегося номера? К тому же я чувствую это. И хоть я не понимаю как… я чувствую тебя.

Она должна меня бояться. Все меня боялись. Почему она не боялась?

— Скажи хоть слово, — взмолилась она. — Пожалуйста.

Почему мне так хотелось ответить? Я не мог.

— Я умру? — спросила она, когда тишина стала совсем невыносимой.

Да.

Это и был ответ. Ответ, который, раз уж она его задала, она, судя по всему, и так уже предчувствовала. Но… почему я не мог произнести его вслух?

— Признаю, раньше я была не уверена, — настаивала она, и в ее гостиной вспыхнул свет, — но теперь я знаю, что ты умеешь говорить. Просто… скажи хоть что-нибудь. Спроси, люблю ли я ужастики. Или потребуй выкуп. Я бы спросила, какой твой любимый цвет, но что-то подсказывает мне, что это черный в стиле «смерть от косы».

Я задержался на линии еще на мгновение. Ровно до тех пор, пока она не появилась в этом окне, а ее силуэт не оказался в раме, словно фигура на портрете, озаренная золотистым светом, который заставил ее волосы сиять подобием нимба.

Этот свет. Как ни странно, казалось, что он исходит… от нее самой.

— Ты видишь меня? — спросила она. — Кажется, ты за мной следишь. Иногда у меня появляется… странное чувство. Что-то вроде шестого чувства. Жутковато, но… в то же время как-то приятно.

Двигаясь словно по собственной воле, моя рука легла на ребра — туда, где ее пальцы впились в меня в ту ночь на балконе. Когда она прижалась ко мне после того, как я оттащил ее от края. По причинам, которые я до сих пор не мог понять.

Отголосок того ощущения пронесся во мне сейчас.

— По крайней мере, назови свое имя, — взмолилась она. — Я… не знаю, как тебя назвать. Я — Хелена. Если… ты вдруг еще не знаешь.

Хелена. Как и подобает, имя на одну букву длиннее, чем у самой красивой женщины в истории. Имя песни, которую много лет назад я тоже научился играть. Песни о скорби, тоске и том осадке, который смерть оставляет на плечах живых…

— И кстати, спасибо тебе, — сказала она. — За то, что спас меня. Оба раза. И я говорю это искренне. Даже если… ты не сможешь делать это вечно.

Моя душа сжалась в тугой узел, а затем глухо стукнула всего один раз — ее сущность забилась о грудину, как колотящийся кулак, принося с собой отзвуки какого-то мутного раскаяния.

Эта эмоция была менее узнаваема, чем все остальные. Это мне не нравилось.

Мне всё это не нравилось.

Прервав связь, я растворился в тумане, не желая рисковать и встречаться с ней взглядом, подтверждая то, что она уже и так поняла. Что судья сыграла с ней злую шутку. Что ничто не сможет этого остановить. Что, несмотря на предпочтения каждого из нас, я приду за ней.

И очень скоро.