– У нас здесь имеются книги, переплетённые в кожу ехидн, кракенов и животных, вымерших так давно, что следы их существования дошли до учёных нашего времени лишь в виде окаменелостей. Есть книги в переплётах из совершенно неизвестных нам металлических сплавов и книги, переплёты которых сплошь усыпаны драгоценными камнями. Есть книги в футлярах из ароматической древесины, попавшей к нам сквозь неизмеримые пространства, разделяющие миры, – и книги эти драгоценны вдвойне, ибо никто на всей Урд не может прочесть их.

– У нас есть книги, отпечатанные на бумаге, изготовленной из растений, выделяющих необычные алкалоиды, отчего читателем, переворачивающим страницы, вдруг овладевают причудливые фантазии и видения. Есть книги, отпечатанные не на бумаге, но на тончайших пластинах белого нефрита, слоновой кости и перламутра или же на листьях неизвестных растений. Есть и книги, с виду на книги не похожие вовсе, – свитки, таблички и прочие записи на сотнях разнообразных всевозможных материалов. Здесь есть – хотя я уже не вспомню, где именно он лежит, – хрустальный куб размером с твой ноготь, содержащий книг больше, чем собрано во всей библиотеке.

Последнее, конечно же, парадокс, поскольку библиотека мастера Ультана, на полках коей хранится кристалл, – сама по себе есть Хранилище (а может, «Bibliotheque») Всех Книг. Что же сей парадокс означает?

Прежде всего, на мой взгляд, что библиотека замыкается сама на себя, подобно бутылке Клейна, но в более глубоком смысле. Эта самозамкнутость, самопересечение библиотеки, ощущение, будто книгохранилище больше самого мира, в коем находится, насколько я понимаю, вполне современно, однако… Однако во всём этом чувствуется некий флёр древности, аромат книг, не читанных с тех самых пор, как написаны, и книжных червей, и пыли. «Вавилонская библиотека» Хорхе Луиса Борхеса по праву считается кафкианской в смысле гнетущей чудовищности: «В коридоре зеркало, достоверно удваивающее видимое. Зеркала наводят людей на мысль, что Библиотека не бесконечна (если она бесконечна на самом деле, зачем это иллюзорное удвоение?); я же предпочитаю думать, что гладкие поверхности выражают и обещают бесконечность…» Однако и Кафка, и Борхес – писатели века двадцатого. Поскольку неверное направление в конце зачастую оказывается правильным, начнём с взгляда в сторону направлений неверных, дабы уяснить себе смысл сего современного понятия: обратимся к самим словам.

Французское «bibliotheque» происходит от латинского «bibliotheca» (книгохранилище), или, возможно (этот путь даже прямее), от «bibliothecula» (небольшое собрание книг). (Вот это «qu» во французском слове явственно видно в латинском «cu».) Однако за значением этого слова кроются значения слов, его составляющих: «biblius» – это папирус, египетский тростник, а «theca» – футляр, чехол, переплёт… одним словом, некое вместилище. Таким образом, окружённые нашим небольшим собранием книг, мы сидим посреди болота в верховьях Нила. Миллионы миллионов зелёных, стройных, вздымающихся выше наших голов языков папируса шепчутся вокруг нас, как шептались ещё до изобретения времени в деревушке, ныне называемой нами Эль-Каб (а в древности звавшейся Нехеб), неподалёку от Фив. Крокодилы нам не видны, однако мы знаем: стебли папируса шепчутся именно о них.

Ну а слово «library» ведёт нас в Европу, в обширные европейские леса. Сейчас от них остались разве что следы следов, однако эти леса запечатлелись во многих из нас куда явственнее, чем мы думаем, одарив тех, кто обитал там, голубыми глазами и белой, словно бумага, кожей – то есть глазами и лицами, наиболее подходящими, чтобы скрываться среди их зелени.

Что касается этого слова, «liber» – всего-навсего «кора», то есть внутренний её слой, луб тех призрачных деревьев, на котором писались первые книги, известные жителям Лация. Таким образом, наша невеликая библиотека – ещё и лес, лес, изобильный лубом. Мало этого, сами страницы наших книг изготовлены из древесины бессчётных деревьев, а слово «book» (книга) означает «бук», и бессчётные листья тех буков постоянно шепчутся между собою в наших головах. Недавно я говорил, что от древних лесов к нашему времени остались лишь следы следов. Однако те леса, по обычаю называемые необъятными, в действительности не были такими уж необъятными. Покрывали они всего-навсего современную Францию, Германию, Англию, Польшу, ещё несколько стран и часть ещё нескольких, наподобие Италии – то есть невеликий клочок суши нашей ничтожной планетки. (Крупнейший лес мира существует и по сию пору, хотя многие из нас в жизни о нём не слышали. Лес этот – Сибирская Тайга. Занимающий около трёх миллионов квадратных миль, он немногим уступает в величине всей Европе.)

Однако в число «следов следов» мы непременно должны включить и мир книг, а мир этот уже гораздо обширнее леса, когда-то его породившего, и разрастается, увеличивается день ото дня.

Ну а теперь, заглянув в прошлое, давайте заглянем в будущее. В «Мече ликтора» доктор Талос говорит:

– Оглядись вокруг… Неужели не видишь? Всё именно так, как он говорит.

– О чём ты? – шепчет в ответ Севериан.

– О замке? Чудовище? Человеке учёных занятий? Мне самому только что пришло в голову… Ты ведь наверняка понимаешь: тени важных событий прошлых времён накрывают целые эпохи, и в точности так же ныне, когда солнце клонится к закату, наши тени стремительно тянутся в прошлое, дабы растревожить мечты человечества.

Что же это за тень? Ныне наша история тянется в прошлое примерно на пять тысяч двести лет (фараон Менес правил в Нехебе около 3200 г. до н. э.). Допустим, что человечество и привычная для нас цивилизация протянут ещё на десять процентов дольше, то есть ещё пятьсот двадцать лет. Книг сейчас каждый год публикуется, круглым счётом, по тридцать тысяч наименований. (В «The Literary Market Place» за 1982 г. перечислены тысяча четыреста пятьдесят книгоиздательских компаний, специализирующихся на литературе для массового читателя, и ещё около шести тысяч издательств узкоспециальных: сейчас вы читаете книгу, выпущенную одним из последних, и, может статься, её наименование даже не попало в те самые тридцать тысяч.) Допустим также, что количество наименований, выпускаемых каждый год, останется неизменным, хотя на протяжении большей части нашей истории оно демонстрировало тенденцию к увеличению. Исходя из этих двух допущений, за пятьсот двадцать лет выйдет в свет пятнадцать миллионов и шестьсот тысяч новых наименований.

Теперь предположим, что повысившаяся к 2054 г. продолжительность человеческой жизни позволит литературоведу плодотворно работать в сей области целую сотню лет. Предположим также, что за свою вековую карьеру наш литературовед-долгожитель будет прочитывать по книге каждый день. В таком случае прочтёт он тридцать шесть тысяч пятьсот двадцать пять книг – другими словами, менее трёх процентов от общего числа новых книг, изданных с наших дней. Вообразите, в каком положении окажутся литературоведы, наследники череды культур, сменявших одна другую на протяжении миллиона лет с лишним, во времена Севериана!

Однако вы это себе уже представляете. Думаю, это вполне представляем себе мы все. Вот она, тень, преследующая нас неотвязно! Критики и обозреватели (возможно, люди, склонные ошибаться более всех остальных) нередко говорят: такая-то книга, дескать, исчезает. Сходите в зал, отведённый под букинистов, поговорите чуток с продавцами, и обнаружите, что книги исчезают до последнего экземпляра крайне редко. (Вне всяких сомнений, множество наименований, которые нам хотелось бы приобрести для собственных библиотек, потеряны навсегда по милости халифа Умара, велевшего сжечь три тысячи томов, хранившихся в Серапеуме, чтоб натопить александрийские общественные бани, но с тех пор книг утрачено поразительно мало. К примеру, до наших дней сохранилось с полдюжины рукописей «Эпоса о Гильгамеше», романа в жанре меча и магии, написанного более пяти тысяч лет назад.) Чем реже становится книга, тем ревностнее сберегаются её сохранившиеся экземпляры, а когда книга состарится, её, весьма вероятно, переиздадут и уж точно микрофильмируют, попросту из-за почтенного возраста.

Но, расскажи мы обо всём этом мастеру Ультану, он только посмеётся. Ему ведь, как мы видим, приходится иметь дело и с книгами, завезёнными из иных миров. Для нас должен стать предостережением опыт конкистадоров, покорявших Новый Свет: в Перу они обнаружили книги, написанные узелковым письмом. В наши дни эти книги, подобно множеству книг из библиотеки мастера Ультана, не может прочесть никто.

Две сотни лет назад доктор Джонсон сказал, что для создания одной книги нужно перелистать половину библиотеки. Сегодня перелистать половину любой из многих тысяч крупнейших библиотек земного шара никому не под силу. В будущем задачу «перелистывания» огромных книжных собраний придётся возложить на компьютеры, и те из нас, кому, как и мне, не спится, могут развлечься, представив себе мощные вычислительные машины грядущего десятилетия, оборудованные оптическими устройствами для считывания символов, механизмами подачи книг и перелистывания страниц, читающие, читающие ночи напролёт. (О судьбе, уготованной этим компьютерам и книгам, которые им предстоит читать, рассказывает Кириака в «Мече ликтора»: «Когда последняя из машин остыла и замерла без движения, а каждый из тех, кто постигал запретные, отвергнутые человечеством знания, расстался со всеми прочими, сердца их исполнились ужаса. Ибо каждый сознавал, что он – всего-навсего смертный, и вдобавок уже немолод, и понимал: с его собственной смертью погибнут его любимые знания. Тогда каждый из них – полагая, будто никто другой до этого не додумался – начал записывать всё, что постиг в течение долгих лет, внимая наставлениям машин, раскрывавших ученикам без утайки все тайны дикой, «звериной» части человеческого существа. Немало рукописей после было утрачено, но куда больше уцелело, попав в руки тех, кто взялся копировать их, оживляя собственными дополнениями или ослабляя пропусками… Поцелуй меня, Севериан».

Библиотеки, или, по крайней мере, отведённые для них просторные общественные здания, уже, перестав быть местами для человека, сделались царством машин. Мы, люди, ныне ограничены рамками крохотных библиотек, небольших книжных собраний, именуемых «bibliotheque», а посему давайте окинем взглядом единственное, сколько мне помнится, действительно небольшое собрание книг, упомянутое в «Книге Нового Солнца», четыре томика, принесённых Северианом Текле по ходу действия «Тени палача». В главе под названием «Мастер Архивариус» мастер Гюрло, как вы помните, пишет мастеру Ультану:

«Волею суда на нашем попечении состоит персона возвышенного положения, именуемая шатленой Теклой; его же волею заключение означенной персоны должно быть комфортабельным настолько, насколько это не выходит за рамки здравого смысла и благоразумия. Дабы могла она коротать время до завершения своего пребывания у нас – или же, как мне было указано передать: пока сердце Автарха, чья снисходительность не знает ни стен, ни глубин моря, не смилуется над ней – просит она, чтобы ты, согласно должности своей, снабдил её определёнными книгами, а именно…»

– Названия можешь пропустить, – перебил его мастер Ультан. – Сколько их, Киби?

– Четыре, сьер.

– Значит, никаких препятствий…… Продолжай.

– «…За что мы были бы тебе весьма обязаны». Подписано: «Гюрло, мастер Ордена Взыскующих Истины и Покаяния, в просторечии именуемого Гильдией Палачей».

– Известны ли тебе книги, перечисленные мастером Гюрло, Киби?

– Три из них, сьер.

– Очень хорошо. Найди и принеси. А четвёртая?

– «Книга чудес Урд и Неба», сьер.

В той же главе, несколькими страницами позже, Севериан описывает две из этих четырёх книг, но «Книгой чудес Урд и Неба» не является ни та ни другая:

Один из трёх принесённых Киби томов превосходил размерами столешницу небольшого столика – кубит в ширину и почти эль в длину. Судя по гербу, вытисненному на сафьяновом переплёте, это была история какого-то древнего и знатного рода. Остальные были гораздо меньше. Зелёная книжица – вряд ли больше моей ладони и не толще среднего пальца – оказалась собранием историй о праведниках, с множеством эмалевых изображений аскетических пантократоров и ипостасей в сверкающих ризах, с чёрными нимбами над головами. Я остановился на время в маленьком заброшенном садике с чашей фонтана, залитой ярким зимним солнцем, чтобы посмотреть.

Этот абзац полон «чудных словечек», в приверженности коим меня так часто упрекают, и посему, ради тех, кто не читал «Замок Выдры», я процитирую некоторые из приведённых там определений:

Сафьян

Козлиная либо овечья (козлиная лучше качеством) кожа, дублённая сумаховым экстрактом, зачастую выкрашенная в какой-нибудь яркий цвет.

Аскетические

То есть не склонные предаваться обычным радостям Урд.

Пантократоры

Те, кто достиг полного господства над телесным. Также – воплощения Вседержителя. Те, кто вполне подготовлен для духовных и философских «схваток». Изначально это слово означало тех, кого мы назвали бы атлетами-многоборцами, однако со временем его переносный смысл возобладал над буквальным.

Ипостаси

Личности, в совокупности составляющие Предвечного.

На мой взгляд, по поводу этих четырёх книг мы можем обоснованно предположить следующее. Во-первых, Текла вполне могла попросить именно их, а во-вторых, все они, так или иначе, касаются Севериана. Отметьте, к примеру, что иллюстрации в книге о праведниках эмалевые, что Севериану вскоре предстоит встретиться с Доркас, а Доркас происходит из семьи, некогда занимавшейся изготовлением клуазоне, и одно время жила при лавке, где торговали эмалевыми безделушками (клуазоне – это разноцветные украшения из перегородчатой эмали). Однако далее в этом эссе я, дабы не лишать вас законного удовольствия от самостоятельного прослеживания взаимосвязей, целиком сосредоточусь на первом из данных предположений.

Самая большая из книг, настолько широкая, что в седьмой главе Севериану не удаётся просунуть её сквозь щель «кормушки», предназначенную для подносов с пищей, почти наверняка – история рода самой Теклы, и её обширные страницы украшены изображениями родословных древ. (Если во время ареста Текла собиралась замуж, книга вполне могла оказаться историей рода её наречённого, но, поскольку о будущем браке шатлена не упоминает ни словом, следует предположить, что к замужеству она не готовилась.) Таким образом, эта книга ведёт нас к вопросу, что представляют собой экзультантские семейства и что подразумевает положение экзультанта.

Во времена Севериана Содружество – страна бедная, нищающая день ото дня. Её экономика основана на сельском хозяйстве, на небольших фермах, с одной из которых явно ушёл на войну Мелитон, и ранчо, на одном из которых, должно быть, родилась и росла Фила. Именно сельскохозяйственные угодья на низменностях к северу и западу от Несса обильнее всего орошаются дождями, а обилие осадков дополняет собой река Гьёлль с притоками. Разумеется, жизнь в Нессе поддерживает зерно с этих ферм и вода Гьёлля. Немалая часть города заброшена подобно руинам, которые Севериан видит, путешествуя вверх по реке на «Самру», многие кварталы, наподобие того, куда, расставшись с Северианом, отправилась Доркас, населены крайне скудно, однако во многих (в основном северных) районах до сих пор живут многие миллионы человек.

Тем не менее все эти миллионы – лишь жалкие остатки прежнего населения Несса. Пахотные земли год за годом поглощает пампа, а со временем пампа превратится в пустыни. По мере того как солнце Урд остывает, всё больше и больше запасов воды на Урд сковывают ледники, всё меньше и меньше влаги поступает в атмосферу с поверхности охлаждающихся, зарастающих панцирем льда морей. В итоге Севериан видит из окна дома мастера Аска, как ледники сойдут, сползут с гор, но к тому времени некому будет скорбеть об их вторжении на некогда плодородные земли в окрестностях Несса.

В подобном обществе, бедном и относительно стабильном на протяжении сотен лет, могущество сосредоточивается в руках определённых семейств. Поскольку у нас есть слово «экономика» и слово «политика», но нет слова, означающего то и другое вместе, мы полагаем их вещами совершенно разными. В действительности же их взаимосвязь настолько прочна, что их вполне справедливо можно считать единым целым, подобно образованию (при получении коего учащийся взаимодействует с учебным заведением в той же мере, что и учебное заведение на него, пусть даже у нас нет отдельных названий для воздействия первого на второе и второго на первого), считающемуся единым, цельным понятием.

Перемены, Богатство и Война – величайшие демократы на свете. Перемены означают, что вчерашние решения более не подходят для трудностей сего дня. Богатство – что образование можно сделать доступным даже для бедняков. Война несёт гибель целому поколению офицеров-аристократов, которым положено вести войска в бой, а заодно влечёт за собой перемены (и зачастую богатство). Величайшие системы русской и немецкой аристократии уничтожила Первая мировая война. В Англии богатство, порождённое индустриализацией (вспомним: Англия стала первой индустриальной страной мира), лишило аристократов всего, кроме внешних атрибутов власти, и посему современные богатые дворяне – дворяне, поскольку богаты, а не богаты, поскольку дворяне. Перемены, вызванные соприкосновением с Западом, обрушили Китайскую империю и положили конец власти японских аристократов.

Напротив, Стагнация, Бедность и Мир аристократию создают. В статьях о «Книге Нового Солнца» обозреватели нередко пишут, что были крайне удивлены, обнаружив власть над провинциями в руках «средневековой» либо «европейской» аристократии. На самом же деле ничего специфически средневекового или европейского в подобных аристократиях нет – они появляются всюду, если в обществе на долгое время устанавливается подходящее для их развития положение.

Я вырос в Техасе, ещё сто пятьдесят лет назад – дикой глуши, но сейчас там имеется прекрасно развитая скотоводческая аристократия. Ранчо переходят от отца к сыну, клейма для скота служат гербами не хуже средневековых родовых гербов либо «монов» любой из (великих) семей феодальной Японии. О безземельных подражателях аристократам говорится «пустобрёх, шляпа есть – коров не надо»… просто диву даёшься, как редко жители востока США узнают в громогласном, нахрапистом, неотёсанном техасском миллионере, объекте постоянных шуток и порицаний, зародыш хвастливого, драчливого аристократа.

В СССР уже можно заметить, что управление коллективными фермерскими хозяйствами остаётся за одной и той же семьёй, частенько переходя от отца к сыну. Дело, конечно же, не в советской политике, но в оппортунизме. Управляющие, присылаемые из Москвы, возвращаются в Москву при первом же удобном случае, тогда как управляющий, назначенный из местных, может, воспользовавшись политическими связями, обеспечить сыну превосходное образование и, пользуясь собственной должностью, обучить его исполнению административных функций, по сути, практически не меняющихся с течением времени.

Когда же управляющий умирает, его сын тут как тут и явно подходит для управления хозяйством лучше кого бы то ни было. Возражения, что «фактически» он не владеет хозяйством, принадлежащим Советскому правительству, (теоретически) уполномоченному Пролетариатом управлять им, бессмысленны. Дворянин Классического Средневековья тоже (теоретически) не владел собственным поместьем. Поместье он получал в управление от имени короля в обмен на вассальную службу, требовавшуюся отнюдь не часто, а король в свою очередь управлял страной в качестве вассала (а слово это изначально означало «мальчик в услужении») самого Господа. Всё это вовсе не упрёк (и не похвала) Советскому обществу; я попросту говорю – нет, настаиваю на том, что определённые общественные уклады возникают, стоит только сложиться благоприятствующим сему условиям, подобно тому, как определённые виды музыкальных инструментов способствуют сложению определённых разновидностей музыки.

Лучший способ получения денег в аристократических обществах – наследование, и зависимость от наследства весьма упрочивает кровные узы. Не стараешься поддерживать добрые отношения, деньги могут завещать кому-то ещё, либо оставить тебя без наследства, поскольку отношения с кем-то другим ближе. Таким образом, интерес Теклы к собственным родственникам вполне обоснован и практичен: путь к освобождению ей вернее всего откроет влиятельная родня.

Вторая из описываемых Северианом книг – евхологий, или собрание молитв, и наше мнение о практичности сего выбора прямо зависит от мнения о действенности молитвы и реальности божества, к которому она обращена. В сегодняшней Америке первый вопрос (что, по-моему, совершенно верно) оставлен на откуп каждому лично: хочешь – молись, хочешь – нет. Если угодно, можно даже верить в существование божества, но от молитв воздерживаться, подобно персонажу одного из романов Л. Спрэга де Кампа о Кришне, полагающему, что боги склонны благоволить в первую очередь тем, кто им не докучает. Можно также молиться, не веря ни в какое божество, рассудив, что вреда это не принесёт никакого, однако сие вполне может оказаться ошибочным. Последний вариант всегда казался мне единственно логичным с точки зрения агностика, и я непременно заподозрил бы, что Текла молится именно таким образом, если бы не характер одной из остальных книг.

Если Текла обращалась с молитвой прямо к божеству, а не к какому-либо из посредников, божеством этим, всего вероятнее, являлся Предвечный. Именование это происходит от самого распространённого аргумента в пользу существования Бога. Суть, вкратце, такова. Существованию всякого из осязаемых объектов можно отыскать какую-нибудь причину: к примеру, любой человек – дитя неких родителей, хотя, возможно, не знал родителей с рождения. Схожим образом, животные происходят от животных, живших ранее, а растения – от семян прежних растений. Камни спонтанно образуются из земли, реки берут начало от родников, родники порождает дождь, дождь порождают облака, облака конденсируются из воздуха, воздух приносят ветры и так далее, до бесконечности.

Однако цепочка причинно-следственных связей не может быть бесконечной, поскольку вместить её способна лишь бесконечная вселенная, а для существования бесконечной вселенной причины нет. Следовательно, в конце цепочки причинно-следственных связей должно находиться некое существо, сотворившее всё остальное, создав сущности, породившие прочие сущности, и это существо мы называем Предвечным, то есть не являющимся ничьим творением.

Это именование чаще всего и используется в «Книге Нового Солнца». В седьмой главе «Тени палача» мастер Гюрло говорит: «Но с течением времени я понял, что Предвечный, избрав для меня карьеру в нашей гильдии, действовал мне во благо. А ведь я вряд ли заслужил его благоволение в прежней жизни. Быть может, заслужу в этой…» Конечно, мастер Гюрло – фарисей из фарисеев, однако эта его речь рассказывает нам о многом. Из его высказывания следует, что Предвечный управляет течением человеческих жизней, но человеческие существа обладают свободой воли, поскольку без таковой ничего «заслужить» не способны. И, что, возможно, самое важное, народ Содружества верит в перерождение.

Вероятно, тут следует также отметить, что в народе бытует и вера в удачу, случай или судьбу, хотя вовсе не в отдельности от Предвечного. В главе четырнадцатой мастер Палемон, вручая Севериану меч «Терминус Эст», говорит: «Да будет Мойра благосклонна к тебе, Севериан». «Мойра» в данном случае означает священный жребий, удачу как орудие божества.

Следует также отметить, что «Предвечный» – лишь одно из нескольких «именований», используемых для обозначения Высшей Силы. В главе четырнадцатой гребцы, которых Севериан слышит, шагая по Бечевнику, орудуя вёслами, поют:

Их пение демонстрирует, что слово «Бог» тоже может быть распространено широко, пусть даже только среди рабов и беднейших из горожан. Однако оно вполне могло сохраниться лишь в этом извечном гребном напеве. По-моему, на всём протяжении «Книги Нового Солнца» слово «Бог» встречается только в нём, хотя Севериан вновь слышит этот напев в главе тридцать третьей «Цитадели Автарха», от гребцов «Самру», везущего Севериана вверх по течению Гьёлля.

Сдаётся мне, тут стоит обратить внимание ещё на один момент. Какой? По-видимому, гребцы верят, что сами факторы, усложняющие их труд, могут служить знаком благоволения со стороны божества. Действительно, как с ними спорить? Будь ветры с течениями всегда попутными – тогда и гребцы ни к чему.

Время от времени меня просят перевести латинские (то есть представленные в моём переводе как латинские) надписи на циферблатах солнечных часов в Атриуме Времени, ошибочно переведённые Валерией. Надписи эти гласят: «Lux dei vitae viam monstrat», «Felicibus brevis, miseris hora longa» и «Aspice ur aspiciar», а означают: «Свет Господа озаряет дорогу жизни», «Радость недолговечна, часы невзгод долги» и «Взгляни на меня так, чтоб загляделись все прочие» (её Валерия оставляет без перевода). Прежде чем оставить в покое сии речения с древних солнечных часов, пожалуй, будет уместно привести здесь ошибочный перевод первого. Валерия переводит его так: «Луч Нового Солнца освещает путь жизни».

Что снова приводит нас к эмалевым изображениям. Кто таковы эти пантократоры? Уж не превосходят ли они в величии самого Предвечного, если человеческим существам уготовано перерождение?

В те дни, когда Имар ещё не был Автархом, а солнце только-только начало остывать, на Урд ненадолго явился человек, которого ныне зовут Миротворцем, заступник и посредник, исцелявший недужных и старавшийся наставлять людей на путь истинный. Из его притч сложена книга, ныне зовущаяся «Книгой Нового Солнца». Названа она так, потому что Миротворец дал обещание в своё время вернуться и принести Урд новое солнце. (Доктор Талос, видевший эту «утраченную» книгу, написал на её основе пьесу «Эсхатология и Генезис»). Посему Миротворца во втором пришествии принято называть Новым Солнцем.

Об остальных книгах распространяться незачем. Книга, отысканная для Севериана Ультаном, – это, конечно же, «Книга чудес Урд и Неба», которую Севериан уносит с собою в странствия на память о Текле. Один из обозревателей назвал её своего рода антологией научной фантастики будущего. В действительности её куда правильнее (хотя и это не вполне точно) было бы называть будущим «Веком сказаний, или Красотами мифологии» Булфинча. Как поясняет Севериану мастер Ультан, это: «стандартная работа трёх-четырёхсотлетней давности». И далее добавляет: «Сборник общеизвестных древних легенд. Из них, на мой взгляд, наиболее интересна легенда об Историках, повествующая о временах, когда любая легенда могла быть прослежена до полузабытого факта, её породившего». Работая над легендами, я исходил из того, что факты и прежние истории со временем смешаются, перепутаются с другими – сей плутовской приём навлёк на меня по крайней мере одно пылкое обвинение в плагиате. Таким образом, например, в «Сказании об учёном книжнике и его сыне» академические порядки смешались с легендой о Тесее.

Ну а четвёртая книга, о чём внимательный читатель догадался давным-давно, конечно же, сама «Книга Нового Солнца». И вот теперь мы вновь возвращаемся к идее рекуррентности, к библиотеке, подобно бутылке Клейна, замыкающейся сама на себя. По-моему, эта идея рекуррентности окружает Землю (впрочем, называйте её как угодно), словно Мидгардский змей Ёрмунганд, кусающий себя за хвост, родной брат волку Фенриру. Ибо библиотека мастера Ультана находится в «Книге Нового Солнца», а «Книга Нового Солнца» находится в его библиотеке, а вы – читатели этой книги.