Анна

Из кухни потянуло умопомрачительным ароматом. Рот немедленно наполнился слюной. Всю эту неделю я перебивалась сухомяткой. Просто заставляла себя съесть бутерброд или выпить кружку чая. Ни вкуса, ни запаха не чувствовала, будто пережевывала пластмассу.

Сейчас на столе, словно по волшебству появилась керамическая миска с куриным бульоном и кусочками курицы, в нем плавали половинки вареных перепелиных яиц. Рядом в розетке лежала горстка белых сухариков, а в горшочке дожидалось своего часа что-то сдобренное тимьяном.

— Вот еще, французский сыр с грушей, — взмахнула в воздухе упаковкой Лиля.

Всё это она, как волшебница вынула из сумки, которую принесла с собой. Качнув круглыми серьгами, Лиля заправила за ухо выбившуюся жесткую светлую прядь, и усадила меня за стол.

— Ешь! — приказала она, сунув мне в руку ложку.

Пристроилась и сама с краю, готовая в любой момент вскочить и начать укутывать, опекать, кормить, слушать и баюкать в своих уютных объятиях. Ее грудь четвертого размера могла впитать тонну чужих слез, а взамен подарить тепло и облегчение.

Лилю я знаю пять лет. С того момента, как я брела на кладбище к маме. Она сгорела за месяц. Только поставили диагноз и попробовали расписать схему лечения, а оно уже и не понадобилось.

На девятый день я поехала на могилку и по пути зашла в первый попавшийся цветочный магазинчик. Внутри оказалась улыбчивая голубоглазая женщина. Невысокая, аппетитная, в оранжевой кофте и с оранжевыми герберами в руках. Она внимательно и дружелюбно посмотрела мне в лицо, потом вздохнула, отложила герберы и, убрав со стула оберточную бумагу, сказала:

— Садитесь. Посидите, я сейчас, — и исчезла за синей занавеской, отделяющий какой-то закуток.

Я не стала возражать и возмущаться. Сил не было. Все вокруг устали от моих слез и страданий. Даже Ваня. «Аня, у всех матери умирают… Что теперь?» И слова эти ударили больно, как хлыст, содрали кожу, достав до самого сердца.

— Ну вот, моя хорошая, — появилась снова цветочница, аккуратно держа в руках чашечки с чаем. — С мелиссой и медом. У вас нет аллергии? Ну и славно. Пейте, пейте…

Я закрыла глаза, сдерживая слезы, а женщина неожиданно погладила меня по руке. И я начала рассказывать. Про маму. Про свое горе. Про невозможность дышать. Про глыбу, которая меня придавила и не дает жизни. Она молча слушала. Не перебивала, даже не кивала головой, просто слушала. А когда я затихла, допив уже остывший чай, сказала:

— Я сейчас…

Совершенно неожиданным образом в букете, составленном хозяйкой с таким подходящим цветочным именем Лилия, оказались мамины любимые пионы, васильки и веточки сирени. Я хлопала мокрыми глазами, благодарила и чувствовала: отпустило. Стало легче. Как будто в ветерке, коснувшемся моей щеки, я услышала мамин голос, просящий не плакать.

— Аня говорит, наша молодуха не совсем молодуха, — выпалила Дуся, беспокойно перемещаясь по кухне.

— Это плохо, — помолчав, отозвалась Ира. — Значит, не за деньги…

Я перестала хлебать суп и уставилась на Иру несчастными глазами. Как бы я ни злилась на Ваню, любое напоминание о Пампадурше вызывало тошноту и боль.

Ира из нас самая строгая. Ей сорок шесть и уже десять лет она в разводе. Познакомила нас Дуся. Мне нужна была страховка, а Ира как раз работает в крупной компании, которая страхует всё.

Немногословная, даже я бы сказала хмурая женщина, показалась мне поначалу неприятной. Но уже спустя несколько минут я поняла две вещи. Первая — перед нами профессионал, и второе — ее сухость это маска, за которой она спрятала свое истинное «я».

С тех пор, как Ирина узнала о предательстве мужа, она зареклась верить мужчинам. Ее красавец супруг, владелец небольшого ресторана, не просто ушел к молоденькой официантке. Перед этим он набрал кредитов, заложил их общую квартиру, а деньги вывел на счета фирмы-однодневки. И исчез, оставив Иру с пятилетней дочерью Катей и долгами, сопоставимыми со стоимостью космического корабля.

Ирина выкарабкалась. Сама. Через унижения в судах, через работу по 20 часов в сутки, благо с Катей поначалу сидела ее мама, через пустые макароны, когда сосиска отдавалась дочери. Она не просто выплатила долги, но и добилась отмены части из них. Взамен этого нарастила броню цинизма, навсегда скрыв под ней романтичную и когда-то верящую в любовь женщину.

Вот и сейчас мои сопли-слезы ее не тронули.

— Что у тебя по имуществу, Ань? На кого счета? Какие есть сбережения?

Резала, как хирург, не беспокоясь, что там чувствует пациент.

— Квартира по долям? На кого дом или что там? Дача? На кого оформлена? Если он знает твои пин-коды, пароли — поменяй. Особенно от Госуслуг, чтобы не мог там ничего оформить без твоего ведома.

— Ира… — укоризненно успела пролепетать я. — Ну не станет же он…

— Станет, — бескомпромиссно отрезала Ира. — Они могут, умеют, практикуют.

В это «они» Ирина вложила столько презрения и горечи, что хватило бы на целый полк мужчин.

— Правда, правда, надо подстраховаться. У меня так у двоюродной сестры было… — затараторила Дуся, но замолчала, поняв, что сейчас не время рассказывать о своей родне.

— И отключи эмоции, иначе они тебя съедят, — это уже снова Ира.

На этих словах Лиля горестно вздохнула, но тут же принялась хлопотать с тарелками, накладывая мне рагу из горшочка.

— Лиль, нет, — пискнула я. — В меня не влезет. Я и так уже объелась.

— Да? — замерла с ложкой Лиля. — Ладно. Завтра поешь. Я в холодильник уберу. Тогда чай! С твоим чудесным морковным кексом! Да, девочки?

Я с благодарностью смотрела на всю троицу, окружившую меня, как курочки цыпленка. Что бы я без них делала? Ледяная скорлупа одиночества треснула и впустила внутрь тепло и смех.

Мы сидели, болтали, и всё было как прежде, и на короткое время ко мне вернулось ощущение покоя.

Пропало всё тем же вечером. Девчонки разошлись, напоследок наобнимав меня так, что у меня заболели кости. Чувствуя в теле странную, опустошенную легкость, я пошла в спальню. Вынула из комода мягкую уютную пижаму, быстренько прошлась по ней утюгом и еще горячую натянула на себя. И только подойдя к кровати, чтобы забраться под одеяло, увидела это.

На наволочке в мелкую голубую полоску лежал клок волос. Не несколько выпавших волосинок, а именно густой, тёмный пучок, скрученный в тугой, безжизненный завиток.

Медленно и осторожно я взяла его в руку, и в ту же секунду метнулась к зеркалу. Зажгла все лампы. Стащила заколку, затрясла волосами, ощупывая голову. И увидела. Чуть выше левого виска зияла белая проплешина.