Глава 17

Библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, г. Ленинград

Читальный зал

Тишина в читальном зале была особенной, материальной, как будто даже не просто отсутствием звука, а именно веществом, субстанцией — плотной, накопленной за долгие годы, лежащей слоями, как лежит в подвале холод. Всякий входящий, ещё не сделав и шага, эту тишину на себе чувствовал, невольно подбирал плечи, зачем-то задерживал дыхание и начинал ставить ногу с пятки, осторожно, как ставят её на льду.

Лампы стояли на столах в два ряда, по одной на каждые два места, приземистые, на чугунном основании, с абажурами того особенного зеленого стекла и свет их падал не вверх и не по сторонам, а строго вниз, круглым пятном на сукно стола, так что весь зал состоял, собственно, из этих отдельных освещённых кругов, плавающих в общем зеленоватом полумраке, как плавают в тёмной воде отражения фонарей; и в каждом круге сидел человек, склонённый над своей бумагой, и был он освещён от переносицы до локтей, а всё остальное — лицо, воротник, седина, судьба — оставалось в тени и в зале не участвовало.

Столы были длинные, чёрного дуба, с продольным барьерчиком посередине, разделяющим их на «своё» и «чужое», с пологими пюпитрами и с медными табличками, на которых выбиты были номера мест — и номер этот значил в здешней жизни столько же, сколько значит в жизни человека прописка, потому что за места в этом зале записывались, места держали, и некоторые завсегдатаи ходившие сюда шодами, узнавали друг друга не по лицам, а по тому, кто сидит за двести четвёртым, а кто за одиннадцатым от окна.

Стены до высоты человеческого роста были скрыты книжными полками и стеллажами, они уходили в темноту, в два яруса, с узкой чугунной галереей по второму этажу и лесенкой на неё, витой, с истёртыми ступенями; корешки стояли плотно, тысячами, коричневые, оливковые, тёмно-красные, с золотом, которое давно перестало быть золотом и стало просто более светлым оттенком пыли, и от всей этой массы бумаги шёл тот самый библиотечный запах, по которому читатель с закрытыми глазами понимает где он находится и так — в любой библиотеке мира.

Окна были огромные, в два света, и за ними стоял ленинградский вечер, то есть ничего не стоял: белёсая мгла, отсвет мокрого асфальта, размытые огни, трамвайная искра — и всё это доходило внутрь так глухо, будто не через стекло, а через толстую вату, и лишь иногда, когда по Садовой шёл особенно тяжёлый грузовик, стёкла отзывались коротким, почти неслышным дребезгом, и кто-нибудь в зале поднимал голову.

За барьером выдачи, под лампой с таким же зелёным абажуром, но большой, конторской, сидела женщина неопределённых лет, в вязаной кофте, надетой поверх строгого платья — потому что в конце ноября топить ещё не начинали толком, а Нева уже дышала, и все служащие в этом городе одинаково носили под пиджаком то, что должно было греть, а не украшать; и перед ней лежала стопка требований, заполненных чужими почерками, и она перекладывала их слева направо неспешно и безошибочно, и в этом её движении было больше настоящей власти над книгами, чем во всех подписях начальства на всех приказах, вывешенных в коридоре.

Двое сидели за одним столом, напротив друг друга и старик с седой, благообразной бородой — читал какую-то книгу, или прикидывался что читает, время от времени он перелистывал страницу и в этот короткий промежуток времени он поднимал взгляд на сидящую напротив девушку. Девушка была молода, привлекательна, наверное, даже можно было бы сказать красива, если бы не чересчур заостренные черты лица и кривая ухмылочка, что гуляла на ее губах. Короткая стрижка темных волос в «карэ», совсем как у модной французской певицы Миррей Маттье, круглые очки на лице, почему-то спортивный костюм и скрещенные на груди руки. В отличие от старика она даже не прикидывалась что читает, она откинулась на спинку своего кресла и смотрела ему прямо в лицо, то ли изучая, то ли испытывая.

— Конь эф шесть. — говорит старик, по-прежнему глядя в свою книгу, ни на секунду не отрываясь от пожелтевших страниц. Говорит как будто невзначай, как будто в пространство, так тихо, что никто за соседними столами даже не поднимает головы на источник звука.

— Слон е-четыре. — отвечает девушка, глядя на старика. — Ты так долго не удержишься. У меня пешка королевой станет.

— Все время торопишься куда-то. — вздыхает старик и переворачивает страницу книги, на мгновение поднимает голову. — Король гэ-пять. В смысле джи-пять.

— Король е-шесть. — подумав говорит девушка.

— Конь цэ-семь. Шах. — старик снова опускает голову, погрузившись в чтение.

— Тц. — раздраженно говорит девушка и наклоняется вниз, открывает спортивную сумку и достает оттуда черный прямоугольник, размером с небольшой портсигар. На пластике выдавлены слова «Набор Дорожный». Она открывает черный прямоугольник, быстро расставляет по небольшой шахматной доске фигурки на магнитиках.

— В библиотеке нельзя играть в шахматы. — открывается от своей книги старик. — Кира, ты нарушаешь правила. Это читальный зал, он для чтения.

— Я не могу держать всю партию в голове как ты! У меня голова, а не калькулятор! — тихо огрызается девушка и наклоняется над своей небольшой доской. — Значит шах… хм… да ты совершил ошибку, старый! Король дэ-семь, вот.

— Эх ты… — старик отрывается от книги. — Почему дэ-семь? Эта позиция серьезно ухудшает твое положение. Надо было дэ-шесть ходить.

— Ну уж извини, не все в голове партию держать могут… — ворчит девушка, перебирая пальцами в воздухе.

— Переходишь? — предлагает старик, но девушка отрицательно мотает головой.

— Нет. — говорит она вслух. — Все по серьезному, будем играть всерьез. Никаких «переходишь», сходила так сходила.

— Конь а-шесть.

— Вот ведь… — девушка задумывается над доской. — Как у тебя это все в голове держится? Ладно, ничего… слон эф-три.

— Король эф-шесть. Как у мамы дела? — спрашивает старик и девушка поднимает голову. Пожимает плечами.

— Как обычно. — говорит она. — Ты бы в гости зашел, что ли…

— А у тебя?

— У меня? Все хорошо, вот на выходных матч будет с сибирской командой, серьезные противники. Если их выиграем, то в этом году точно первую лигу покинем и в высшую пойдем, ну и кубок страны получим. Каримовские «басмачи» и Рижские «андроиды» из гонки выбыли, первых новички обыграли, а вторых мы сами. — девушка чуть наклоняется вперед, ее очки взблескивают.

— Это сильные команды, я помню, ты же мне рассказывала как в Ташкенте с вами обошлись. — кивает старик. — Большой спорт — большие ставки. Накачали мячи гелием, надо же! И куда спорткомитет смотрит!

— Ладно бы только это. Кстати, Рижский «Радиотехник» не лучше, но в этот раз мы их сделали, даже у них дома. Ничего им американские кроссовки, сшитые по заказу, не помогли. Кстати, какая-то сволочь в коридоре спорткомплекса бутылку с нашатырным спиртом разбила, воняло так что дурно становилось — и конечно же у нашей раздевалки…

— Как так можно…

— Но теперь перед нами финишная прямая. Если мы провинциалов обыгрываем в двух матчах, домашнем и гостевом, то дальше серьезных соперников нет. Нам главное в первом же матче выиграть, выиграть с сокрушительным преимуществом, победа присуждается по сумме очков, так что чем больше очков заработаем — тем выше наши шансы. Если себя покажу хорошо — может в сборную возьмут…

— Кира. — качает головой старик. — У тебя светлая голова, но ты всегда спешишь подметки на ходу резать. Не торопись жить, у тебя все впереди…

— Карьера спортсмена коротка. — отрезает девушка. — Мне уже почти двадцать два, па.

— Двадцать два — это самый расцвет юности, Кира! — убирает книжку в сторону старик и наклоняется вперед. — Ты даже не представляешь, сколько всего перед тобой… как прекрасна жизнь…

— Еще пару лет и все. — мотает головой девушка. — Выйду в тираж. До этого времени я должна в спорткомитет пробиться, иначе получится что я все это время впустую потратила. Кем я после спорта буду? Тренером в ДЮСШ? Нет, уж, спасибо. Нам надо выиграть, и я приложу все усилия для этого. Как ты и говорил мне — побеждает тот, кто готов на все ради своей победы!

— Я немного не так говорил, Кира. — осторожно начинает старик. — Я же имел в виду…

— И я тебе понимаю, па. — перебивает его девушка. — Понимаю. Эта команда — они реально сильные, у них талантливые игроки и они нашли свою игру. Это хаос и постоянные атаки со всех сторон, они безумно взвинчивают темп, даже «трудовики» из Новосибирска выдохлись, а ведь они от обороны играли! И…

— Тш-ш-ш! Пожалуйста потише! — шикает на них кто-то за соседним столом и женщина, что сидит в вязаной кофте за столом выдачи — поднимает голову.

— Простите! — шепотом говорит девушка и извиняюще улыбается. — Больше не повторится!

— … Извините. — кивает старик. Девушка убирает фигурки в коробочку и закрывает крышку, кладет «Дорожный Набор» в спортивную сумку и закрывает молнию.

— Доиграем позже. — говорит старик, поднимаясь. — Хочешь кофе тебя угощу? Ведомственный кафетерий все еще делает кофе из настоящих зерен. Может быть надо что-то еще для твоей команды сделать?

— Да не, сами справимся. — отмахивается девушка, вставая и перекидывая сумку через плечо.

— Ты же сказала, что сильная команда вам противостоит. Может надо было их игроков переманить? У нас все же Северная Столица, кто же в Ленинград не захочет? Управление сразу квартиру выделит… и зарплата у нас выше, сразу устроим как специалиста высокой квалификации, с премиальными. — говорит старик, пока они с девушкой проходят к выходу. Женщина за столиком выдачи провожает их неодобрительным взглядом.

Дверь из читального зала открылась глухим звуком, как открывается крышка старого сундука, и в один момент они как будто переступили невидимую стену из одного мира в другой — из мира тишины и спокойствия, в другой мир, где люди могли позволить себе говорить громче, а не шепотом. Холл был огромен, как внутреннее пространство какого-то каменного организма, и потолок его терялся в деталях лепнины, в аканфах и медальонах, в золотых орнаментах, которые никто не видел, потому что никто не поднимал голову; и на одной стене висел самого Салтыкова-Щедрина, а на другой — Владимира Ильича Ленина и никого такое соседство не смущало.

Кира шла впереди, легко скользила над начищенным паркетом, словно танцовщица или фигуристка, что отталкивается от поверхности темного льда — небрежно, естественно.

Старик шёл позади, медленнее, и его полусогнутая спина как-то естественно соответствовала пространству холла, он просто шёл, и шаги его эхом откликались в холле, и эхо это было больше похоже на разговор с самим собой, чем на звук, производимый одним человеком.

— Слушай, может мне в спортивный комитет записку написать? — сказал старик, когда они прошли мимо гардероба, где женщина в тёмном платье, с лицом, которое казалось вырезанным из куска холодного мрамора, выдавала и принимала пальто. — Скажу, что Ворошилова Кира — специалист высокой квалификации, способна решать задачи повышенной сложности… Может быть, это поможет?

— Нет, па, — покачала головой Кира, остановившись у зеркала и рассматривая своё отражение с тем выражением, которое люди надевают, когда хотят убедить себя, что всё в порядке. — Не надо пока. Своей игрой докажу. Эти, сибирские провинциалки… они конечно впечатляют, но я знаю к ним подход.

— Да? — как будто усомнился старик.

— Да. Порядок бьет класс, па. — твердо говорит девушка, встает у зеркала у гардероба и поправляет волосы, накидывает куртку на плечи, перекидывает спортивную сумку через плечо. Смотрит на свое отражение в зеркале критическим взглядом. Оборачивается к старику.

— Они сильные, но как бы это сказать… хаотичные что ли… все у них на страсти, на силе, на кураже. Если им дать увязнуть в рутине — они заскучают, растеряют свой боевой дух, свою сплоченность. Так много страсти… — она качает головой. — Запереть их в закрытом пространстве на два-три дня, и они передерутся. Обязательно передерутся. Одна только Кривотяпкина чего стоит, а Бергштейн? Федосеева? Ты бы их видел, па, эдакие сибирские валькирии, но я нашла способ обратить их силу против них самих же! Пусть поварятся в своем соусе, такие как они — слишком яркие индивидуальности чтобы промолчать. Передерутся.

— Поэтому тебе надо было чтобы они на поезде ехали. — кивает старик. — Не то, чтобы я одобрял твои методы, Кира, но…

— Методы-шметоды. Ты сам учил меня что есть победители и проигравшие. После того как они три дня проведут в плацкарте и купе все вместе — они обязательно рассорятся. В тесном пространстве, постоянно видеть кого-то… а ты бы их видел! Все — яркие индивидуальности, кого не возьми, такие терпеть не будут. Начнутся конфликты или же, в том случае если их тренер все же сумеет их удержать в узде — останется скрытая агрессия. Плюс невозможность поддерживать форму и тренироваться в тесном пространстве. Нет, они приедут к нам разобранные и разболтанные, злые и поссорившиеся друг с другом, раздраженные и израсходовавшие всю свою силу воли на терпение и сдерживание самих себя. Игра начинается намного раньше, чем игроки ступят на площадку, па.

— Вот не помню чтобы я тебя такому учил. — вздыхает старик. — Но ты всегда останешься моей самой любимой дочерью, Кира.

— Это потому что я у тебя единственная дочь!

— В логике тебе не откажешь. Слушай, а может ну его, твой спорт, а? Давай я тебя в управление устрою? Там так переживать не надо, а премии стабильно платят, за границу ездить будешь… мужа тебе подберем, внучат нарожаешь…

— Не в этот сезон, па. Реальный шанс выйти в высшую лигу, если не получится… — девушка пожимает плечами. — А мужа… ха! Ты видел современных мужиков? Да они все меня боятся, бегут как от огня!

— Вот если бы ты их не пугала… ты сразу свой ум не показывай, доченька, а сперва как будто бы простой девочкой прикинься, а он и попривыкнет понемногу.

— Ой, мало мне мама нервы делает, теперь еще и ты! Ты же сказал, что меня поддерживаешь!

— И я поддерживаю! Ты обязательно выиграешь!

— Честно? Расклад дай, па. — останавливается девушка. Старик поднимает голову вверх и шевелит губами, становясь серьезным.

— Расклад… — повторяет он задумчиво и его взгляд затуманивается. — Если все как ты говоришь, то… может и не сработать. Скорее даже не сработает, Кир, извини.

— Что⁈ Но как? Па! — девушка подается вперед и хватает старика за пуговицу на жилетке. — Почему? Я же все правильно сделала!

— Порядок бьет класс — это да. Но… индивидуально. — морщится старик. — То есть студент, который учится прилежно по системе — обязательно станет лучше талантливого, но несистемного. Однако это не относится к сложным системам, Кира. В природе именно хаос приводит к порядку, самые устойчивые системы — те, что не полагаются на строгий порядок и иерархию. К примеру, отсутствие самцов у группы рыбок-клоунов не приводит к вымиранию, некоторые самки становятся самцами. В группах у бонобо отсутствует формальная иерархия, а античная демократия греческих полисов тоже больше похожа на хаос чем на порядок. Строго говоря, эта формула верна только в определенных условиях… и если тебе противостоит команда с гибкими рамками и границами, со стихийным распределением ролей и плавающей субординацией, если они в таком состоянии способны сотрудничать и побеждать… то велика вероятность что таких хаосом не возьмешь. Их надо наоборот брать порядком, Кира. Хаос для таких команд как терновый куст для Братца Кролика из той книжки что я читал тебе на ночь, помнишь? Решил как-то Братец Лис проучить Братца Кролика…

— Да, да, я помню, па! Сказки дядюшки Римуса! Но… мне кажется, что ты ошибаешься, па! Я же все сделала чтобы им неуютно было!

— Кому-то и терновый куст дом родной, доченька… пошли кофе попьем.

— Вот почему с тобой всегда так сложно, па?

— Ты же умная. Тебе всегда сложно.