Темнота прекрасна потому, что в ней лучше всего видно, где появится свет.

Следующие три дня я паломничал исключительно по ночам. Я вставал незадолго до трех и менее чем через четверть часа выходил на Камино. Ночи выдавались теплые и звездные. Примерно через тридцать минут после того, как я оказывался вне досягаемости любого источника искусственного света, мои глаза привыкали к относительной темноте, и мне вполне хватало лунного света, чтобы различать дорогу. Время от времени я видел вдали блуждающие светящиеся точки. Это были налобные фонарики профессиональных ночных паломников. Со своим искусственным освещением они могли разглядеть только то, что находилось непосредственно перед ними, притом что все остальное тонуло в темноте. Но, кажется, они не парились по этому поводу.

Отныне моим главным приемом пищи был обильный завтрак после прохождения дневного этапа. Как правило, я съедал его около десяти часов утра в каком-нибудь кафе, перед тем как заселиться в отель. Фрукты, хлеб и воду для следующего этапа я покупал днем в супермаркете.

За эти три паломнические ночи я, благодаря медитации, смог по-новому взглянуть на вопрос о смысле жизни и ее наполненности. Мое паломничество приобрело новое измерение. Теперь речь шла не о том, чтобы найти себя. Теперь главное – чтобы меня не нашел кто-то другой. Это превратилось в своеобразный спорт – ускользать от неизвестного противника. Но этот спорт не приносил мне удовлетворения. Он меня выматывал. Я отправился на Камино не для того, чтобы не умереть. Я выбрал паломничество, чтобы жить. Эту мысль я записал в дневнике:

Смысл моей жизни не в том, чтобы убегать от смерти.

Так я не сделаю ее наполненной.

На четвертый день ночного паломничества наконец-то наступила очередная суббота. День Эмили. После завтрака я позвонил Катарине по старой «Нокиа» из своего номера в отеле. Она не сразу позвала Эмили, а сначала сказала:

– Шалунишка и Милашка мертвы.

Я пошатнулся и рухнул на матрас.

– Как?.. Что случилось?

– Хайко устроил в саду загон для кроликов. Прямо у забора Эбертов.

– И?

– У Эбертов в саду растет белладонна. Хайко думает, что несколько листиков и ягод, вероятно, упали в вольер. В общем… два дня назад я нашла Шалунишку и Милашку мертвыми. С широко открытыми ртами. Очевидно, оба отравились.

Картины скончавшейся Эви и мертвых кроликов слились в голове в один ужасный образ. Это было дело рук Хайко.

Хайко воспринимал кроликов как опасность. Он изгнал их в сад. И теперь они мертвы.

Маркировка. Блокировка. Удаление.

Я ни на секунду не поверил в это вранье. Как кролики могли объесться белладонной, если сейчас даже не сезон? Да этот тип болен на всю голову. Травить маленьких кроликов!

– Как Эмили это перенесла?

– К счастью, она не видела их мертвыми. Я обнаружила их, пока Эмили еще спала.

– И что ты сделала?

– Сначала положила зверьков в картонную коробку и отнесла в подвал. Потом оставила дверь загона открытой и положила в клетку маленькое письмо. Эмили нашла его и принесла мне. И я его ей прочитала.

Я нервно сглотнул.

– И что было в письме?

– Там, буквами с кроличьими ушками, было написано, что… – Я услышал, как Катарина тоже сглотнула. – Там было написано, что Милашка и Шалунишка отправляются в путешествие и пусть Эмили о них не беспокоится.

У меня выступили слезы. Я даже не предполагал, что в Катарине так много любви и фантазии.

– Эмили в это поверила?

– Конечно. Для нее кролики отправились в путешествие. Как ты.

– А ты сама во что веришь?

Катарина сразу поняла, к чему я клоню.

– В путешествие кроликов я верю так же слабо, как и в отравление белладонной. Хайко тут уже несколько дней причитает – мол, у него аллергия, из носа течет, и якобы из-за кроликов приходится все время сморкаться. Я не хочу верить, что встречаюсь с человеком, который травит кроликов моей дочери. Но боюсь, что так и есть.

– Гони его в шею.

– Бьорн, если он действительно настолько больной, что способен убить животных, то я не знаю, как он отреагирует, если я его выгоню. Как только ты вернешься, я все выскажу Хайко открытым текстом. Но пока не хочу устраивать перед Эмили драму.

Что может быть большей драмой для моей дочери, чем отравление ее кроликов, – этот вопрос я поднимать не стал.

Я подумал, не рассказать ли Катарине все о Хайко прямо сейчас. И решил, что не стоит. Катарина сама должна принять решение бросить Хайко. Иначе она всю оставшуюся жизнь будет упрекать меня за то, что я разрушил ее отношения. Да и это бы означало конец моего паломничества. А я не собирался заканчивать паломничество из-за Хайко. Только не из-за него.

Катарина и Эмили были в безопасности.

Я сказал Катарине, что она может в любое время звонить Саше, если Хайко слетит с катушек. О том, что ее и так охраняют люди Вальтера, я не упомянул.

– А ты как? – поинтересовалась Катарина.

Я рассказал ей, что теперь путешествую по ночам. Чтобы наслаждаться восходами солнца. Через пять дней я буду у Крус-де-Ферро – самой высокой точки Камино Франсес.

Я хотел положить к железному кресту камень, который дал мне с собой Йошка Брайтнер. Камень забот.