Случаются встречи, которые вы воспринимаете как обогащение. И случаются встречи, которые вас изнуряют. Вы только выиграете, если своевременно поймете, как сократить последние до минимума.

Этим доверительным шепотом сосед пытался установить со мной контакт, возможность которого я сразу же отверг.

– Вы знаете этого господина? – спросил я его как можно более нейтральным тоном.

– Я знаю здесь многих. Всегда полезно быть в курсе, с кем имеешь дело, нет? Но очень мало кто знает меня. Как я сказал, меня зовут Кладди.

Он протянул мне руку, слишком маленькую для его молодцеватого вида.

Застигнутый врасплох, я протянул ему свою и был одарен вялым, мягким рукопожатием.

– Бьорн Димель.

Кладди снова схватился за свой бокал с красным вином. Меня грызла одна мысль.

– Если вы с ним незнакомы, откуда вам известны его профессия и состояние здоровья? – спросил я наконец.

За соседним столом в это время выступала японка, и какое-то ее замечание вызвало смех в зале. Клаус-Дитер склонился ко мне еще ближе:

– Я люблю собирать информацию. Например, австралиец, который ходит со своей женой к семейному терапевту, на самом деле обрюхатил коллегу. На Камино он хочет уяснить для себя, что ему делать: выбрать одну из двух женщин, бросить обеих или продолжать вести двойную жизнь.

Если бы Кладди рассказал мне только об австралийце, я бы счел это просто трепом, но наличие точных сведений о Роланде меня переубедило.

– Откуда вы все это знаете?

– Я знаю гораздо больше. Интересно?

Вообще-то, нет. Этот парень был мне несимпатичен. Но я хотел знать, в каких отношениях Кладди находился с Роландом.

Несмотря на искреннее желание закончить разговор, я кивнул.

– Но это останется между нами, да? – заговорщицки сказал Кладди. Я опять кивнул. – Тут на Камино есть еще один фрик, у которого на совести восемь жмуриков и развалившийся брак. Только я пока не знаю, здесь ли сегодня этот урод, или он ломанулся сразу в Ронсесвальес.

Мой открытый рот Кладди истолковал не как признак неожиданной паники, а как знак моего восхищения.

– Не волнуйтесь. Еще до Памплоны я разузнаю, кто этот тип. На этом пути все встречаются рано или поздно.

В глазах у меня потемнело. Пальцы озябли. В груди стало тесно. Сердце бешено заколотилось. Я забыл, как дышать. С последним воздухом из легких я выдохнул вопрос:

– Вы же все это выдумываете, да?

– Нет. Я даже могу доказать.

– Но как? – Я снова вдохнул.

– Тут есть один монастырь недалеко от Сен-Жан, там паломники оставляют письма самим себе. Такое, типа, откровение, почему они паломничают. – Он таинственно подмигнул мне. – Крышка почтового ящика хоть и тяжелая, но не закреплена. Я люблю иногда туда заглянуть.

Меня охватила несказанная ярость. Этот тип читал письма паломников. В лучшем случае он был мерзким извращенцем, который тащился от душевных мук других людей и ради этого нарушал тайну переписки. Однако столь же вероятно – и что гораздо страшнее – его преступные наклонности этим не ограничивались.

Пока что он не установил связи между мной и письмом, подписанным ложным именем. Кроме того, в письме я умолчал о своей профессии. Но прочитанное Кладди все равно могло представлять для меня большую угрозу. В конце концов, письмо было написано от первого лица и моим почерком.

– Вы вскрывали письма паломников? – возмутился я.

Он помахал указательным пальцем перед моим лицом, как будто поймал меня с поличным.

– Ах, смотрите-ка. Вы знаете, какие письма я имею в виду!

Черт. Так он может догадаться, что и я написал письмо паломника. Но, похоже, пока еще эта мысль не пришла ему в голову.

– Это же… – Я не находил слов.

Он поднял руки, защищаясь:

– Кража? Ерунда. О краже не может быть и речи. Все письма я потом обратно кладу в почтовый ящик. После того как сфотографирую. Они же не запечатаны, а просто сложены.

Он похлопал себя по нагрудному карману рубашки, в котором, очевидно, лежал его мобильник.

– Я… значит… – На самом деле я не знал, что сказать.

В нагрудном кармане моего соседа по столу находилась фотография признания. Написанного моим почерком!

– Эй, – осадил меня Кладди. – Что ж ты так волнуешься? Там не было письма Бьорна Димеля. К тому же я умею держать язык за зубами. Я занимаюсь этим уже четыре года и еще ни разу никого сознательно не скомпрометировал. До сих пор все платили вовремя.

Моя ярость перешла в страх, который тут же превратился в дикую панику.

– Ты это о чем? За что платили?

– Скажем так. Сколько бы стоило этому австралийцу, чтобы я не пересылал его паломническое письмо его пока-еще-жене?

– Ты шантажируешь паломников?

Кладди снова поднял руки, защищаясь:

– Я тебя умоляю. Я предлагаю человеку услугу ради его душевного спокойствия. Хороший сервис должен хорошо оплачиваться. А мне приятнее паломничать с этим небольшим приработком. Представляешь, сколько будут стоить восемь покойников?

Мое письмо паломника, задуманное как капсула времени из тяжелого настоящего в свободное будущее, грозило превратиться в бомбу замедленного действия. Бомбу, которая со взрывной силой прошлого может сдетонировать в настоящем и разнести мое будущее на куски. И все это из-за сидящего рядом со мной человека.

Прежде чем я смог произнести хоть слово, мне пришлось взять под контроль свои жизненно важные функции.

К этому времени у меня имелся достаточный опыт осознанности, чтобы даже в окружении других людей, совершенно незаметно для них, выйти из стрессовой ситуации.

Я попробовал выполнить упражнение Йошки Брайтнера против панических атак:

«Сконцентрируйтесь тремя разными органами чувств на том, что вас сейчас окружает. Начните с ног и ощущения почвы, на которой стоите. Затем подключите еще два органа чувств. Опишите для себя самого, что именно вы воспринимаете. Вскоре вы заметите, что и восприятие собственной паники у вас изменится».

После душа я сменил бундесверовские ботинки на вторую пару паломнической обуви – пляжные шлепанцы. Я выскользнул из шлепанцев и поставил ступни в одних носках на холодную каменную плитку, чтобы почувствовать пол под собой.

Прохладный. Твердый. Шершавый.

Я поднес бокал с вином ко рту и сделал вид, что пью. На самом же деле я пытался незаметно задействовать еще два органа чувств.

Сначала обоняние: я ощутил аромат плотного деревенского вина.

Виноград. Земля. Древесина.

Затем я позволил капле вина скользнуть на язык, чтобы оживить чувство вкуса.

На вкус вино было горьким, плотным, терпким.

Мне стало немного лучше, и Кладди даже не заметил, что земля едва не ушла у меня из-под ног.

Пока что он знал обо мне меньше, чем я о нем. Это было хорошо. Но надо бы еще поднажать.

Чтобы скрыть свою немалую растерянность, я решил заговорить о чем-нибудь пустячном.

Нужно побольше узнать о Кладди, чтобы понять, как я могу устранить исходящую от него опасность. И притвориться, что мне плевать на письма, которые он ворует.

– Ты каждый год на Камино?

– Только от Сен-Жан до Памплоны. Всегда в начале июля. Я люблю забеги быков. По вечерам в первый день Сан-Фермина я всегда сижу рядом со статуей Хемингуэя в кафе «Ирунья» и пью дайкири.

Сан-Фермин – фестиваль в Памплоне, который длится одну неделю. На протяжении нескольких столетий он всегда проводится в начале июля. В рамках фестиваля устраиваются ежедневные забеги быков через Старый город. Хемингуэй описал их в своей книге и сделал всемирно известным.

Я уже включил забег быков в свой паломнический маршрут в качестве туристического аттракциона и даже забронировал номер в Памплоне, чтобы во время Сан-Фермина можно было переночевать в Старом городе.

– И ты читаешь письма паломников, чтобы финансировать эти поездки?

– И еще потому, что там классные истории! Эти письма меня вдохновляют. Я пытаюсь представить себе, кто эти люди, написавшие их. Я наблюдаю за ними. Это почти как охота. Когда-нибудь я напишу об этом книгу. Как Хемингуэй, который ведь тоже был охотником и писателем. Взять хотя бы этого Роланда. С точки зрения финансовой он совершенно неинтересен. Но теперь я держу его на прицеле как источник вдохновения. Прокурор, которому сократили пожизненный срок. Какое преступление он совершил, а? Упек за решетку невиновного? Или отпустил виновного? Рак ведь может быть и наказанием!

Рядом со мной сидел тип, который не только использовал проблемы своих ближних для шантажа, а еще и видел в элементарных жизненных кризисах и проблемах источник вдохновения. Допустим, я тоже так иногда поступал. Но все же в совершенно ином контексте! Кладди был преступником, да еще и хвастливым. Он ставил свое непомерное тщеславие выше самых интимных нужд других людей.

Факт оставался фактом: правда о моем прошлом содержалась в телефоне моего соседа по столу – написанная моей рукой. Меньшее, что я должен был сделать до Памплоны, это уничтожить мобильник Кладди.

Паломники продолжали представляться, но я полностью сосредоточился на соседе. В упоении от самого себя, он продолжал трепать языком, полагая, что нашел во мне благодарного слушателя.

Правда, этот рантье, который был – как Хемингуэй! – охотником и писателем, уже через несколько фраз сдулся до профессионально непригодного страхового агента с лицензией на оружие и курсом народного университета[27] по писательскому мастерству.

Кладди работал в маленьком филиале большой страховой компании. Однажды один отчаявшийся страхователь решил выяснить, по какой такой причине работодатель Кладди отказался выплачивать ему деньги по страховке, и для этого пришел как раз в тот филиал, где работал Кладди, размахивая игрушечным пистолетом, который выглядел весьма правдоподобно. После этого Кладди больше не мог выносить психологическое бремя своей работы. С тех пор он очень даже неплохо жил на пособие, назначенное ему по случаю утраты трудоспособности.

В целях самозащиты он сделал себе разрешение на оружие и от скуки записался на курс по писательскому мастерству в народном университете.

Клиента с игрушечным пистолетом, разрушившего, по мнению Кладди, его жизнь, приговорили к условному сроку. В качестве смягчающего обстоятельства было учтено, что страховая компания неправомерно отказалась выплачивать ему деньги.

– Условный срок! За то, что этот тип испортил мне жизнь. Где мы вообще живем? – заканчивал Кладди наш разговор, который в основном был его монологом. – А я скажу тебе. Наше государство размякло. Потому что такие прокуроры, как он, – Кладди кивнул в сторону Роланда, – гораздо больше защищают интересы преступников, чем жертв. Поделом, что у него рак.

– Извини, – вклинился я, – но рассматривать рак как Божье наказание – это уже чересчур, не находишь?

– Да, ты прав. – Кладди дал задний ход. Так я подумал. Но на самом деле он просто взял разбег. – Такое должно бы наказываться без Божьей помощи. Иногда мне даже хочется узнать, каково это – разрушить чужую жизнь. Как тот тип, разрушивший мою. Просто берешь винтовку – и ба-бах! Благодарю покорно!

Перед моим мысленным взором вдруг разбился бокал. Без всякого воробья. Я спросил себя, как далеко зашел бы такой человек, как Кладди, чтобы испытать это чувство. Я считал его тупым трепачом, который хотя и был готов перейти любые вербальные и даже некоторые уголовные границы, но вряд ли годился в киллеры. Но я не имел понятия и о том, как далеко может зайти столь озлобленный человек, прежде чем поймет, что эта озлобленность никуда его не приведет.

Цикл презентаций тем временем подошел к концу, и первые паломники потянулись к выходу из столовой. Эви заговорила со мной. Она вся была возбуждена из-за переизбытка эмоций. Кладди тут же отстал от меня и повернулся к своему соседу справа. Такими уж были встречи на Камино: мимолетными. Но от внимания Кладди не ускользнуло, что Роланд присоединился к нашему с Эви разговору. И он не мог не заметить, что мы с Роландом дружны.

Потом в какой-то момент Кладди поднялся, воскликнул «Буэн Камино!», хлопнул меня по плечу и исчез.

Встреча с ним представляла угрозу. Он излучал негативную энергию.

Если не считать конкретной опасности из-за кражи моего паломнического письма, наша встреча меня вдохновила, хотя и растревожила. Охваченный этим смешанным чувством, я сделал еще одну запись в своем дневнике:

Смыслом жизни не может быть озлобление. Недостаток радости от жизни не компенсируется страданиями других.

Заполнять ими собственную внутреннюю пустоту – не то же самое, что жить полной жизнью.

С мобильником Кладди я собирался разобраться той же ночью.