Очередная волна вибраций разбудила Никиту. Она была сильнее и громче прежних. С полок посыпались коробки, стол застучал об стену, часы над ним покосились. Кровать зашаталась, с потолка упал тяжелый таракан. Только пыль на полу, как будто ничего не заметила.

Запустили отсек, подумал Никита, ставя ноги на пол. Ему захотелось есть и мыться. Он включил свет и поплёлся на кухню. Вибрации затихали. Еды нашлось много, а воды едва хватило. Мама спала, рыжей не было. О ней напоминала лишь огромная сумка, которую та, видимо, использовала для хранения собственного гардероба.

Приведя в порядок тело, Никита решил разобраться с совестью. Он проверил содержимое рюкзака, и, надев визор, направился к двери из отсека. Положил руку на ручку, потянул, но дверь не поддалась, рука не послушалась. За спиной в комнате мамы что-то стукнуло. Он вернулся на этот звук. Подошел к её кровати, убрал визор, и, поставив на пол рюкзак, присел на табуретку с остатками рыжих волос.

– Мама? – прошептал он.

Она повернулась и посмотрела на него.

– Никита, сыночек…

Комок собрался в его горле. Ему показалось что её глаза вновь обрели цвет, а лицо разгладилось и стало похожим на то, какое хранилось столько лет в его памяти. Он словно заглянул в прошлое, и вдруг ему захотелось рассказать обо всём. Сердце забилось, но еще мгновение, и серые стены как будто снова потемнели и сдвинулись, подталкивая к нему запах старости и застоя. Он перевёл дух и не ответил.

– Как у тебя дела? – спросила мама. – Друзья к тебе пришли? Ты, наверное, кушать хочешь? Что-то я совсем плохо себя чувствую, ты подожди немного, сейчас отдохну… и приготовлю тебе супчик, ты ведь будешь супчик. Твой любимый, с «кадватиками»…

От этих слов Никита чуть не заплакал. «Кадватики» – в детстве он называл так небольшие кубики сыра, «квадратики», которые плавали в тарелке. Мама запомнила это слово, оно ей нравилось. Как и всё остальное, что было связано с Никитой. Она любила его, любила всегда и любит сейчас.

– У тебя всё хорошо, малыш?.. я, – она едва заметно нахмурилась, словно вспоминая что-то, – кажется, давно тебя не видела. Ты куда-то уходил?

Он кивнул.

– Вернулся. Хорошо… хорошо. Сыночек мой, – она погладила его руку.

Никита накрыл ее руку своей ладонью и почувствовал, какая она холодная. Как же он глуп, как отчаянно он был глуп. Отчего ему казалось, что мир застынет в том состоянии, в котором он его оставил? Его отсек, друзья, весь мир и мама. Ничего не осталось прежним, всё стало другим – и ничего уже не вернёшь. Всё как будто сломалось, испортилось, рассыпалось и состарилось, и эти изменения необратимы.

А он? Ведь он тоже изменился… и это не может быть незаметно.

Вздохнув, Никита потёр лоб и снова посмотрел на маму… она продолжает видеть его без всего, что налипло поверх со временем, словно саму его суть. И для неё он всегда останется малышом, который смешно коверкает слова и нежно целует в щеку, кутаясь в одеяло перед сном.

– Спасибо, – едва сдерживая слёзы, произнёс Никита.

– Хорошо, беги, сынок… только возвращайся не слишком поздно.

– Да, мам, – с трудом произнёс Никита, челюсти его словно свело. – Постараюсь.

Просидев рядом еще несколько минут, сжав губы и почти не дыша, он наконец встал, поднял неожиданно потяжелевший рюкзак и бесшумно ступая, вышел из отсека.

Коридор был пустым. Местами с потолка струйками сыпался красноватый порошок. Сухая кровь Энджи, как называл его Иоши-ишои, состоял из старого пластика. Того, что разваливался от времени и забивался в самые узкие и глубокие щели.

По внутреннему распорядку периметра сейчас была ночь. Людей нигде не было, и Никита быстро добрался до ворот, за которыми начиналась темнота. Войдя в неё, он вспомнил музейщиков, говоривших о свете, который горит там, где есть люди. Это натолкнуло его на мысль, что свет можно включить везде, в любом месте на Энджи. Он погрузился в карту, и через минуту коридор перед ним загорелся робким желтоватым светом. Спрятанные вдоль стен лампы словно просыпались от долгой спячки, неохотно, и медленно переходя в рабочий режим. Никита улыбнулся и спрятал фонарик. Свет, правда, горел не везде. Часть ламп не подчинилась приказу человека, и местами дорога выглядела полосатой: светлая часть, полутень, черная, снова полутень – и так далее. Кроме того, Никита не стал соблюдать тишину. Наоборот, он как будто специально вышагивал по коридору гулко, с удовольствием стуча каблуками скафандра о металлический пол. Инстинкт или привычка протестовали, но быстро сдались. Он шел как хозяин. И уж если кому и надо было теперь бояться и прятаться, так уж точно не ему.

Однако, вместо фонарика в руке теперь был небольшой пистолет со свежей аккумуляторной пластиной, а в визоре отражался статус всех уцелевших по маршруту датчиков. Удовольствие – не повод терять голову и жизнь.

При свете привычный маршрут казался незнакомым. Башня смотрелась меньше, и не казалась такой загадочной, как раньше. При виде её, Никиту посетила странная мысль, что он разрушает этим светом и шумом одну из страниц своей памяти, словно заливает водой хрупкий и беззащитный рисунок из пыли. Тонкий, неповторимый, который уже невозможно нарисовать снова, потому что его авторы повзрослели, изменились. Он выключил свет, сел к башне спиной и вывел статус зарядки визора. Вот так же он сидел здесь, когда Атом со своей компанией устроили ему засаду. И ему вдруг стало горько и жалко самого себя, он едва не заплакал, с трудом сдерживая слёзы, сжимая зубы до скрипа.

Фонарик осветил стену с небольшим пятном растёртой пыли. Это было окно, в которое они с Эгером когда-то увидели странные черные пятна. Сейчас здесь было тихо. Пятен не было, и никого не было. Ни Эгера, ни Миши, ни его самого. Какой-то другой человек шел по следам его памяти, снося детские вешки и распугивая воображаемых чудовищ. Никита снова сел. Почему его не волновало всё это, когда он шел здесь вчера? Может быть, у него не было времени задуматься, он был уставшим, измотанным, и до всей этой ерунды ему просто не было дела. Почему навалилось всё это именно сейчас?

Ответ, казалось, был рядом, как будто прячась в темноте за поворотом. Он спрятал фонарики и снова взял в руку пистолет, машинально проверив заряд. Заставил визор построить другой маршрут. Нельзя вернуться в прошлое, не разрушив его. Пусть останется таким, каким он его запомнил.

Новый маршрут до Тритона всё равно упирался в лифт. Никита шел со светом, внимательно отслеживая своё продвижение по карте. Датчики молчали, но он знал, что отсутствие движения не значит отсутствие опасности. Датчик может быть неисправен, может не реагировать на затаившуюся без движения механику, но дичь умела жить в засадах неделями, закрепляясь на стенах и потолках, в самых тёмных и незаметных углах, в разграбленных отсеках, в щелях под разбитыми лестницами и среди обломков перекрытий, куда не добивали детекторы. Даже при свете Никита шел то и дело оглядываясь. Пробоина в стене, внутри что-то мелькнуло. Или показалось. Прислонился к шершавому металлу, прислушался. За пару поворотов перед площадкой у лифта путь преграждало тело большого робота. Оно выглядело как куча мусора со множеством рваных, глубоких отверстий. Внутри могло что-то сидеть. Перебираться через робота не хотелось и Никита снова погрузился в карту. Проследил по ней шахту лифта, с какого этажа еще возможно было зайти. Шахта шла глубоко вниз и высоко вверх, вдоль широкого шлюза с круглым сечением. Внизу этот шлюз упирался в ворота, за которыми лежал космос, а вверху доходил до большого двухэтажного отсека. Присмотревшись к которому, Никита едва не выронил из рук пистолет. Это был пусковой торпедный аппарат со спасательной капсулой, которая мгновенно отозвалась на его запрос, бодренько отрапортовав, что все её системы находятся в рабочем состоянии и сама она готова к запуску. Еще не до конца осознавая, что это значит, Никита суетливо забегал глазами по светящимся перед ним строчкам. Зеленый статус по всем пунктам, кроме одного: управляющий модуль – отсутствует. Управляющий модуль – это голова. В ней всего то не хватает какой-то головы. Плюнув на предосторожности, Никита двинулся к обломкам робота. Три метра хлама. Он пальнул пару раз для смелости по черным пятнам, и через минуту уже стоял у шахты. Кабина ползла сверху. Оттуда, где еще вчера шел бой и булькали мстительные клаклы. Теперь вверху было тихо и темно, лишь поскрипывал едва слышно уставший лифтовый механизм.

Никита остановил кабину на цифре «21» и вышел. Хотелось убедиться, что кроме уродливых нечеловеческих трупов, здесь ничего нет. Однако совесть зудела поганым червячком, ехидно напоминая, что «преступники всегда возвращаются на место преступления». Никита ступил на этаж. Свет здесь почему-то не включался. Водя фонариками по серым полам и стенам, он тихо двинулся вперед. Датчики молчали, и не только те, что располагались вокруг него, но и те, что были дальше, в коридорах тянувшихся в сторону Тэ и далее, по направлению к клаклам. Это было хорошо, но странно. На полу перед ним темнели пятна, и полосы, уходившие за поворот рваными извилистыми дорожками. Он проследовал за ними, повернул и увидел на полу Заура. Точнее то, что от него осталось. От неожиданности, Никиту качнуло. Фонарик на секунду будто погас. Он отшатнулся и отрывисто выдохнул. В разбитом шлеме было видно бледное лицо. Рыжие волосы. И жуткую рану на голове. Ни разу Никита не видел его лица, а о том, какие у Заура волосы, они спорили часто, требуя того хоть на секундочку снять шлем, потому что он уже и сам забыл, какого они цвета. Всё это вдруг вспомнилось – уверенность и основательность механика. Немногословие, надежность. В тот последний день он стоял на прикрытии, тащил свой большой магнитный пулемёт. Сейчас это оружие лежало рядом, в метре от тела. Смотреть было тяжело, Никита поплёлся дальше. Хотя понятно было и так: если они не забрали тело, значит беда пришла ко всем. И ни одного убитого клакла поблизости.

«Сделали дело и ушли, не оставляя своих», – с горечью подумал Никита.

Впереди что-то мелькнуло. Он замер, и, опустив фонарик, присмотрелся. Что-то знакомое, две искорки над полом. Он навел туда второй фонарик и вздрогнул – на него смотрела Лета, её бледное белое лицо, с черными пустыми глазами. И блестящий холодный метал вокруг. Шипя и цокая, оно убежало в тень. Никите сделалось душно, руки задрожали, его словно ударили током. С трудом понимая, что делает, он несколько раз пальнул в сторону живчика. На щеках появилось что-то холодное. Слёзы… Лета, его добрая умная Лета, мудрая, как мир, и заботливая, как мать… Обнимала его, а он клал свою голову ей на колени, когда болел.

Почему только сейчас он об этом подумал? Атом был не один. Он никогда не был один. И все остальные зависели от него. Здесь, на этой чертовой Энджи, нельзя выжить одному. Словно в бреду, он поплыл куда-то дальше, и как во сне, перешагнул тело Иоши-ишои. Без скафандра, наполовину расчленённое. Тошнотворный запах ударил в нос. Мы обнимемся, – голос товарища прозвучал звоном в пустой голове, – и всё пройдёт. Всё пройдёт.

Вернувшись к шахте, Никита долго стоял у лифта, глядя в одну точку. Ему было тошно от самого себя. От своей глупости, от той истерики, в которую вогнал его рассказ Иоши-ишои. От всего этого хотелось куда-то скрыться, убежать, смыть с себя собственную грязь, заодно с кожей, чтобы отросла новая, чистая, чтобы память тоже очистилась. Но увы, нет, так не бывает, это невозможно. Невозможно здесь, в этом проклятом коконе, внутри этого черного, серого, металлического мира. И судьба, как будто специально, вела его отсюда прочь. Там, чуть выше находится торпедный аппарат. А в нём исправная спасательная капсула. Не хватает лишь малости, головы. Той самой, что лежит у него в кармане в аккуратном серебристом чехольчике. Той, которую он хотел вернуть Тритону.

– К черту, всё к черту… идите вы все к черту, – губы произносили слова, точно читали его приговор самому себе.

Он вызвал лифт, зашёл в кабину и двинулся вверх. И тут его кольнула догадка. То непонятное выражение на лице Атома. Он думал, наверное, что Никита отправится вверх. Конечно! Теперь все сходилось. Вот почему они так быстро и точно нашли его. Атом знал куда он пойдёт, украв голову. Он знал про шахту, про капсулу. Вот его «особый случай» для которого он её берег. Никита задумался. Неужели, Атом говорил правду, и действительно верил, что Капитан может спасти всех, ведь спастись сам он мог, когда пожелает. А когда Никита забрал голову – ключ от капсулы, он решил, что затем, чтобы убраться с Энджи. Бросить всех и сбежать. Вот откуда эти слова – «это не выход, это бегство». Он имел ввиду не бегство от них, и даже не побег с Энджи, а бегство от себя, от своего предназначения, от того, что ты должен сделать.

И вдруг Никите почудилось, что он видит снова лицо предводителя, его глаза, обрамлённые шрамами, его нос и губы, и будто на этих губах возникает улыбка. Слабая, едва заметная, но добрая, спокойная. Не удивление, а улыбка, потому что Никита уезжает на лифте не вверх к спасательной капсуле, а вниз – домой! Значит – не улетит. Значит, есть еще надежда.

И от этой мысли, или скорее фантазии, или даже самообмана, Никите сделалось чуточку легче. Как будто он не подвёл их, не предал.

Вот только сейчас он всё равно ехал вверх, к пусковой установке. И в кармане его был ключ к бегству. К возвращению в старый мир, о котором он давно мечтал.

Так и было. Застыв перед небольшой панелью управления, Никита держал в руках голову Тритона. Маркировка на ней содержала невиданное прежде число. Спасательной капсуле, установленной в аппарате, нужно было меньше, так что головы хватало с запасом. Вставить, включить, пара минут и ты в космосе. На свободе, и сразу во многих годах от тех, кто останется на Энджи. Возможно, когда капсула достигнет орбиты, Эгер и Миша уже будут глубокими стариками. Или Клаус доконает людей раньше, или эти загадочные вибрации убьют вообще всех. Но его это уже не будет беспокоить, перед ним откроется вселенский простор, наполненный миллионом прежних людей. Их космическими кораблями, большими и маленькими, их культурой, вещами и их мечтой о новом мире. О, как она понятна теперь!

Никита сжал в кулаке управляющий модуль. И всё же… что-то удерживало его от последнего шага. Что-то мешало. Снова этот крохотный, беззащитный огонёк, словно мерцал где-то внутри, едва живой, робкий, один против огромной вселенской тьмы.

А в кармане лежали эти непонятные бусинки с красной кисточкой. Черт знает как и почему он прихватил их с собой из отсека. Рука нащупала их, и пальцы стали перебирать кругляшки, трогать кисточку. «Мои птички… тебе». Тринадцать минут, тринадцать дней, тринадцать лет. Неужели он оставит её снова? И уже не на тринадцать лет. Навсегда.

Никита шагнул от аппарата, чтобы тот случайно не затянул его сам, и заметил, что внутри капсулы два кресла. Как же он не додумался до этого сразу. Ведь можно убежать из этого чудовищного мира вдвоём. Спрятав голову, Никита развернулся и пошел прочь. Снова к лифту, запирая все двери за собой, закрывая их покрепче, как было, чтобы уж день они продержались наверняка. Проверил состояние капсулы, аппарата, убедился, что всё в норме и готово к запуску, забрался в лифт. На двадцать первом этаже стыдливо отвернулся от платформы. На ней снова что-то мелькало и цокало.

Назад он шел в приподнятом настроении. Решение было найдено, но самое главное – он разобрался, что за огонёк поселился в его груди. Хотя, какой огонёк, теперь это было большое, всеобъемлющее пламя, настоящий пожар. И теперь он знал, что это.