На следующий день у Никиты заболела мама и ему пришлось подменять её на работе. Дело было несложное – выдавать и собирать ключики, сверяясь со списком. Первый день это было интересно и даже забавно, на второй он почувствовал себя уверенно, на третий у визора сел аккумулятор, и ему сделалось скучно. Четвертый день, пятый, шестой… Никита чуть не сошел с ума от нескончаемого потока человеческих лиц, совавшихся в его окошко. За всю свою жизнь он не видел их больше, чем в эти последние три дня на маминой работе: тихие, шумные, громкие, злые, глупые, мнительные. И все с разным запахом. И ключи они всегда возвращали разные: то холодные, то липкие, колючие, влажные, пыльные, масляные, грязные. На пятый день его раздражало уже совершенно всё. Нужно было срочно идти к башне и заряжать визор, а он не мог. К седьмому дню Никита разозлился и у него возникло желание похулиганить: подменить ключи и посмотреть, что будет. Но мама поправилась, и он остался дома.

Этот день оказался особенным, и запомнился до мелочей. Каждое движение, каждое слово, положение вещей в комнате, лица прохожих, и даже собственные мысли. На часах было одиннадцать, когда он проснулся, и воздух почему-то казался холоднее обычного. Никита съел подсохший завтрак, проверил рюкзак, и некоторое время размышлял не оставить ли дома книгу. Открыл, полистал, перед глазами мелькнули строки о вулканах, медведях, о комарах и малине, о том, как на берегу быстрого и шумного ручья туристы пекли на костре какую-то рыбу. Раньше всё это казалось непонятным и загадочным, в каждом незнакомом слове слышалось чудо и волшебство, но фильмы развеяли эту магию. С ними уже не требовалось воображения, чтобы представить реку, малину, комаров – всё это демонстрировалось достаточно понятно. Никита с грустью улыбнулся. Ему стало жаль эту старую сказку, в которой комары представлялись живой кусачей пылью, горы – высокой наклонной стеной в огромном туннеле, а небо – прозрачным потолком, за которым почему-то висел перевернутый разноцветный космос. Он словно потерял какой-то фантастический мир, видимый только ему одному, ни на что не похожий, и по большей части выдуманный. Заполненный его собственной фантазией и воображением. И ему стало понятно, что вернуть всё это, то есть выдумать заново, у него уже никогда не получится.

Открыв книгу на последней странице, Никита оставил её на столе. Словно что-то закончилось вместе с ней. Вздохнув, он еще раз осмотрел комнату, фигурку жирафа на столе – теперь он знал и про него; брелоки, коробочки, знакомые вещи. Вечные часы показывали век, день и 12 часов 21 минуту. Зеркальные числа, подумал Никита, и отправился к Эгеру.

Друга дома не нашлось. В его отсеке вообще никого не было. Прислонившись спиной к двери, Никита решил подождать. Иногда случалось, что его друг неожиданно появлялся откуда-то из толпы, непременно лохматый, всегда улыбчивый, и шел к нему своей скользящей походкой, словно ему велик был скафандр, или сползали рукава.

Но Эгер не подходил. Коридор в этом месте был широкий и вёл к потоку, где все брали воду. Людей здесь всегда много – они проходили мимо, и Никита никогда не всматривался в лица. Но в этот раз ему показалось странным, что он трижды зацепился взглядом за одно и то же лицо – это был хакер – человек в черном скафандре, наверняка дорогом. Его глаза прятались за широкими полупрозрачными очками, отчего казались маленькими и размытыми, а взгляд каким-то растерянным. Но в этот раз Никита был почему-то уверен, что хакер смотрит именно на него. Поторчав у двери еще немного, он заметил и его двойника, в таком же точно скафандре. Он был в таких же очках и так же таращился на Никиту.

Люди продолжали идти, под наполненным водой пластиком гремели колёсики, где-то вдалеке урчала приближавшаяся повозка музейщика, в вагонетках позвякивало добро. Так и не дождавшись друга, Никита отправился к Мише. Последнее время Эгера часто можно было найти у неё. Отсек девушки располагался в тихом коридоре с картинами вдоль стен. Рамки со временем осыпались, остальное почернело. Лишь как следует присмотревшись, можно было различить какой-то рисунок, разницу черного на черном, линии, контуры, непонятные силуэты. Их смысл оставался загадкой. Тётя Миши сказала, что Миша с Эгером пошли выгуливать птицу. Куда? Наверное, в сад.

Садом называлось место, где ничего не было. Огромный и совершенно пустой отсек со множеством дверей, большинство из которых не открывалась, или в них торчали культуристы.

Неожиданно, что-то кольнуло в груди: почему друзья гуляют без него, почему не позвали, не зашли? Ведь сам он всегда за ними заходит, всегда зовет. Они даже не сказали куда идут, и в саду их нет, словно специально от него спрятались.

«Ну и ладно, раз так, могу и один сходить», – с горечью подумал Никита.

Он начал петлять по разным коридорам: серым, ярким, тесным, полосатым от света, пыльным и шумным, и чем дальше он отходил от сада, тем тоскливей ему становилось. Обида вызревала, словно болезненный прыщ, и уже готова была взорваться злобой и желанием мести, но за сеткой с предупреждениями, её перебил страх. Холодный и отрезвляющий. Вызывала его темнота, в которую на этот раз он собирался погрузиться совершенно один.

Так получается, что когда делаешь что-то кому-то назло, то всё это зло как будто возвращается, и всё достаётся одному тебе. Темнота стала как будто темнее. Теперь в ней плавал только один фонарик, а не два или три, как раньше. Темнота казалась чернее и глубже. Фонарик выдавливал из неё объёмы, ограниченные серыми плоскостями, яркими желтыми углами, бледными дверьми или обрывавшимися в черное, бесконечное ничто, стенами. Но это всё перед ним, перед глазами, в светлом пятне, а за спиной – страх.

Неожиданно Никите стало казаться, что его кто-то преследует. Идёт за ним, осторожно и тихо, и ждёт, когда человек остановится или обернётся, чтобы наброситься, ударить, сбить с ног, поглотить. Он ускорил шаг, но ощущение не пропало, лишь сделалось сильнее. Он еще ускорился, уже почти побежал, перед глазами замелькали яркие пятна, свет фонарика выхватывал рваную геометрию коридоров, нога зацепилась за что-то, и Никита упал. Сердце едва не остановилось, сжалось в комок, перед глазами поплыли круги, тупая боль расползлась по коленке. Он зажмурился и приготовился умереть… но ничего не произошло. Жуткое нечто, которое он вообразил, не обрушилось на него и не поглотило.

Полежав и отдышавшись, Никита встал, потёр коленку, проверил фонарик, прислушался и осмотрелся. Всё как всегда. Только друзей рядом нет. В горле собрался комок.

– Эха, ты в порядке? – шепотом спросил Никита, и сразу же пожалел об этом. По спине пробежали мурашки. Что если вдруг ему кто-то ответит?

Он посветил фонариком в одну сторону, в другую, везде коридор выглядел одинаково. Голова закружилась, коленки словно ослабли – а куда он шел? В какую сторону? Сердце заколотилось – не хватало теперь еще и заблудиться. Энджи настолько огромная – ему вспомнилась карта в визоре – мелкая клеточка одинаковых ячеек, которая при приближении распадается на другую клеточку одинаковых ячеек, а затем еще и еще. Трёхмерная сеть длинных туннелей, квадратных шахт, прямых коридоров и отсеков. Бесконечная и одинаковая во все стороны. Он посветил под ноги – хоженые места можно было распознать по растоптанной пыли. Надо успокоиться и подумать. Ему вспомнился эпизод из книги Сола, когда проводник группы Денис заблудился в низине между холмами, и несколько раз водил группу через заросли одного и того же борщевика высотой в полтора человеческих роста. Пройдет раз, заберется на дерево с картой, посмотрит куда-то вдаль, и назад – снова через борщевик. А у того ядовитый сок, при контакте с кожей вызывает болезненные ожоги. Группа идёт завернутая в какие-то пончи, но всё равно у Вани ожоги под ухом, у Нины на щеке, лица перекошены. Туда-сюда ходят. Несколько раз по одному и тому же месту. Пока Денис не убеждается в правильности маршрута. И ведь не испугался, не запаниковал, и вся группа много раз послушно продиралась через один и тот же ядовитый борщевик.

Никита прошел вперед до развилки, которая показалась ему только что виденной. Вернулся и дошел до похожей развилки с другой стороны – та же история. Пятно света от фонарика торопливо забегало по стенам, по черным дверным пробоинам, ноги снова подкосило. Он снял рюкзак и прислонился к стене. У Дениса всегда на всё были правила: видны следы медведя – надо пошуметь, повонять фаерами; нет рядом воды – надо найти место, где она есть; сбился с тропы – надо вернуться и найти тропу. Может быть, поэтому Денис был таким спокойным и уверенным? Ведь для любой проблемы у него всегда был заготовлен ключик – правило. Никита встрепенулся – а ведь и правда, даже для страха можно найти правило, ведь страх – это всего лишь отсутствие правила для незнакомого события. Кто-то невидимый преследует тебя по пятам, и ты не знаешь, что с этим делать. Подумай, и придумай, что делать, если кто-то неожиданно коснётся твоей руки в этом темном, безлюдном пространстве. Мурашки снова пробежали по спине, Никиту передёрнуло. Нужно придумать правило. Если такое произошло, значит пространство не такое уж и безлюдное, значит ты ошибся, и в нём кто-то есть, просто ты его не замечал, ты ошибался в оценке, но теперь знаешь, что это не так – обернись и посмотри, кто там. Спроси, почему он ведет себя так странно, а если не ответит или поведет себя агрессивно – убеги. Вот и всё. И весь страх.

А убежать вообще можно от всего, даже от псевд – тем более, что их обычно слышно издалека.

От таких рассуждений Никите стало спокойней. Он как будто смог договориться со страхом, свёл его до уровня хоть и непредвиденного, но вполне обычного события – мелкой проблемки, решение которой можно предусмотреть заранее. Конечно, нечто могло его убить. Ну что же, если оно его убьёт – тогда он просто умрёт. Чем не правило?

Надел рюкзак, подтянул лямки, двинул по тропинке из стёртой пыли. Впереди сверкнули обломки робота-паука – значит, не ошибся. Прислушался – тихо. По привычке заглянул лежащей машине за спину, не вернулась ли голова. Эгер сказал бы сейчас что-нибудь веселое, что у голов нет ножек, и летать они не умеют. Никита вздохнул. Хоть он и победил страх правилами, но темнота и тишина, как будто не принимали это в расчет. За каждой выбитой дверью ему мерещились огоньки глаз, а в шорохе собственной одежды – чужие движения. Даже шаги казались вызывающе беспечными на фоне мерного гула Энджи, исходящего от стен и пола. От неожиданных теней всё равно леденело сердце, какие правила ни выдумывай.

У башни визор начал заряжаться. Никита положил его у основания, а сам присел у стены напротив, рассматривать вершину, которая слегка дёргалась, попискивая тихим металлическим фальцетом. В голову лезли самые разные мысли и раз за разом почему-то вспоминался эпизод из книги Сола про то, как вся группа, забравшись на край огромного, наполненного водой вулканического кратера, принялась кидать вниз камни; им казалось, что камни можно докинуть до озера, но те не пролетали и трети расстояния – до воды было метров триста. Они бросали еще и еще, пока кто-то не отошел в сторону и не сфотографировал их. Какими крупинками они выглядели на кромке огромного кратера! Никите подумалось, что это очень похоже на него и Энджи: ему казалось раньше, да и сейчас кажется, что если сильно захотеть, то Энджи можно обойти всю. Хотя на самом деле она настолько огромная, что на такой обход у него уйдет много лет или вся жизнь.

Когда визор зарядился, Никита включил его, закрепив на ухе. Справа вверху моргнул значок нового сообщения. Очень, очень много текста от Тритона. Вздохнув, Никита закрыл его. Зачем столько писать, если можно пообщаться нормально – он выбрал взглядом иконку прямой связи, и тут же получил уведомление, что собеседник недоступен. Такой ответ Никита видел впервые. Что значит недоступен? Он попробовал еще раз – не помогло.

Тогда он открыл сообщение, и мужской голос номер пятнадцать уверенно подхватил текст:

«Приветствую тебя, мой дорогой друг Никита. У меня осталось одно мгновение, но я успею передать тебе всё, что нужно, ведь я же машина. Извини, что только сейчас, что так много, и так сразу, но другой возможности у меня не будет…»

Никита вскочил на ноги, сердце встрепенулось, фонарик забегал по стенам, словно взбесившийся. Что, что всё это значит? Он попробовал вызвать Тритона еще раз, еще и еще. Карта в том месте всегда была размытой, и дорога к Тритону тоже, местами едва различима, он еще ни разу не ходил к роботу с визором. Он вернулся к сообщению, пробежал глазами – действительно большое, но, может быть, в нём объяснение, почему Денис не отвечает.

«… другой возможности у меня не будет. Ты же всегда можешь прослушать моё сообщение с любого места, в удобное время, так что начну с себя. Вы меня спросили однажды кто я, и почему знаю так много о жизни людей, а я ответил, что не всегда был машиной. Вы видели меня в образе Тритона, теперь же я расскажу о том, каким я был человеком…»

Никита осмотрелся, выбрал место куда сесть, выключил фонарик и стал слушать. Это оказался подробный рассказ человека о своей жизни. И больше всего в нём удивляло не то, что Тритон был человеком, а то, какой была его жизнь на Энджи. Денис рассказывал о том, как он ходил в школу, какие у него были родители, как все они жили то в одном отсеке, то в другом, как ходили вместе в театры, зоопарки, на концерты и в планетарий. Это была интересная, но печальная история. Однажды они потеряли маму. Она заболела и умерла. Это событие отозвалось в душе мальчика. Ему было знакомо это щемящее чувство непрерывной боли, возникшее, когда он так же потерял отца.

«… к счастью мои младшие братья были еще маленькие и ничего не поняли. Отец сказал им, что мама уехала, они расстроились, немного поплакали. Они были близнецами и всегда всё делали почти одновременно. Они были похожи друг на друга не только внешне, но и по делам, и даже имена у них были похожи. Но отец переживал больше всех. Сейчас я вспоминаю, как он словно постарел, осунулся, будто из него вынули батарею, питавшую его жизнь. Нам всем было тяжело, но ему особенно…»

Слушая этот рассказ в полной темноте, Никита всё глубже погружался в события старой жизни. Воображение, следуя за голосом Дениса, рисовало ему удивительный мир, в котором люди, несмотря на трудности, живут красиво и гармонично. Никто не бегает по помойкам в поисках подходящих голов. Об этом просто не думают. Роботы настолько точно встроены в жизнь людей, что Денис об этом не рассказывает подробно, лишь вскользь упоминая то о каких-то «квадрокартах», то о «физалотрончиках», не считая нужным пояснять, что это. И вновь желание оказаться в этом старом ушедшем мире завладело Никитой. Ему вновь явилась мечта об удивительном дроне, который мог бы вытащить его прочь из этой пустой, обезлюдившей Энджи.

«И всё у нас после этого стало опять хорошо. Но пришла война. Я в это время как раз заканчивал учиться. Мы встретили новость с оптимизмом – ведь воевать должны были дроны, а нам оставалось лишь наблюдать за тем, как они сражаются. Но ожидание удивительного зрелища превратилось в приглашение от человека в синей форме. Он явился в наш отсек, высокий, крепкий, с ясным, уверенным взглядом на добром лице, и на груди его блестел иероглиф – «Основатели новой Вселенной». Этот человек предложил нам попробовать свои силы в управлении настоящим, боевым дроном. Разумеется, удалённо – дрон в космосе, а ты в кресле оператора, в безопасности. Никто из нас не отказался. Все мы начали обучение. Управление дроном оказалось лучшим из всего, что со мной когда-либо случалось в жизни. И даже когда нам сказали, что неприятель каким-то загадочным образом отрезал нам возможность удалённого управления боевыми единицами в космосе, и что нам для полёта придётся самим влезать в кабину дрона и воевать, находясь в нём физически – никто не отказался. Мы все пошли…»

От этих слов Никита забылся окончательно. Воображение взорвалось. Он представил себя в этом дроне, в космосе, несущимся сквозь бесконечное пространство мимо замысловатых и невообразимо удивительных кораблей всевозможных пришельцев, и где-то там, глубоко за всем этим, мужской голос номер пятнадцать продолжал говорить о войне. Говорил про ужасы, смерть, потерю товарищей, боль, душевную и физическую, про ранение, после которого его едва собрали. И про то, чем для него все это закончилось – как всё, что от него осталось, поместили в машину. Но Никита слышал не это.

«… и я не мог вспомнить кто я, кто мой отец, где моя семья, есть ли она вообще…»

Всё это было неважно, хоть он и чувствовал, как словно какой-то жгут соединил его разум с разумом Дениса. И будто бы у них есть что-то общее – потеря близкого человека – но в момент самых ярких фантазий мальчика, Тритон отдалялся, снова становясь чужим – далёким, с затухающим в темноте голосом не то человека, не то робота.

«… от применения лучей часть Энджи разрушилась, началась неразбериха. Они могли бы узнать кто я по физиологическим признакам, но не стали. Оказалось, не до этого. Анархия воцарилась в нашем мире. Так я оказался в машине. Я стал Тритоном. Тоже довольно необычное чувство, несравнимое, конечно с дроном, но сила, власть, воля творить правосудие, сильнейшее желание защищать Энджи и ненависть к врагам…»

Никита снова отвлёкся, лишний звук возник под ногами. Он стал прислушиваться, но останавливать Дениса не хотелось, он переставлял ноги между словами, прислонялся локтем к стене, Денис рассказывал о том, что он пережил в годы гражданских войн и анархии, говорил много непонятных слов, и все они как будто были про насилие, разные его виды. Никита потерял нить, а когда успокоился насчет звуков, Денис уже говорил о чем-то менее странном:

«… и они взорвали западный проход. Я оказался изолирован – ни я к ним, ни они ко мне. Можно сказать, ничья. Тогда я решил, что разберу этот завал, когда с другой его стороны всё уляжется. Но когда там действительно улеглось – делать этого мне уже не хотелось. В инфополе к тому времени осталось так мало сигналов, что мне стало казаться, будто вся Энджи вымерла. Будто люди на ней закончились. И так было очень долго, пока я не понял, что кто-то из людей всё же остался, просто они перестали пользоваться инфополем. Да и сами жители Энджи довольно сильно изменились. Ко мне стали являться незнакомые существа. Многие были настроены агрессивно, мои биодатчики сходили с ума от того, что совалось в мой завал.»

Звук в ногах проявился снова, мягкий упругий удар на грани чувствительности. Ощущение-фантом, оно есть, вроде есть, но так быстро проходит, что ты сомневаешься, было оно на самом деле, или просто показалось.

«… когда, наконец, ко мне пришли вы. Мне трудно сейчас описать тебе моё состояние, и то вдохновение, которое я испытал, когда вы трое первый раз явились в мой завал. Это означало, что у Энджи есть будущее, вы так сильно похожи на прежних людей, к тому же дети…»

Никита остановил рассказ и прислушался. Включил фонарик. Как будто с фонариком слышалось лучше. Оказалось, что хуже. Выключил. Тихо. Подождал немного, включил голос.

«… готов был рассказать вам всё. Всё что знаю, всё, что помню, и всё, что успел надумать за долгие годы своего одиночества. Но вы так мало спрашивали, и так редко приходили. Помнишь, я показывал вам космос. Ты и сейчас можешь прийти и посмотреть на него, я успел сместиться, чтобы моё тело не заслоняло иллюминатор. Обязательно приди и посмотри на него еще раз, хотя бы один раз. Этот космос принадлежит людям. Он твой. И не думай, что он умер, космос жив и будет жить вечно. Вселенная бесконечна не только в пространстве, но и во времени. Они там в Системе решили, что все звёзды угасли, но это не так. Я оставлю для тебя ссылки на разделы знаний, где ты сможешь убедиться в том, что всё это лишь витрина, большой обман. Когда вырастешь и станешь умней, обязательно вернись к моему сообщению и пройди по ссылкам. Сейчас это делать не надо, ты всё равно ничего не поймёшь. Но потом – обязательно! Это поможет не только тебе, но и всем оставшимся на Энджи людям. Всем этим несчастным потомкам некогда большого и великого человечества. И не забывай, Никита, что ты будущий Капитан, последний из тех, кто может управлять Энджи, и единственный, кто может и должен всех спасти.»

Что-то защемило в груди Никиты. Почему такой тон? Зачем было так много рассказывать о себе? Зачем вообще всё это было рассказывать? Почему с Денисом нет связи? Да что, в конце концов, случилось?

«Здесь я оставлю все ссылки, которые тебе понадобятся. На Энджи сохранился огромный массив данных, но найти его непросто из-за разрушенных конотационных цепочек. Я потратил оставшееся мне время, чтобы собрать их здесь. Я искал их много лет в надежде, что они пригодятся. Так и случилось. Я ухожу с чувством, что всё не напрасно. Я не зря прожил этот долгий и страшный остаток своей жизни.

Прощай, Никита, ты был моим последним другом. Надеюсь, я успел помочь тебе достаточно, и ты станешь хорошим Капитаном.»

Звуки голоса отхлынули и пустоту заполнила тишина. Она зашипела приливами в ушах и загудела под ногами. Никита сидел у башни, словно пришибленный, глядя в одну точку. Он еще раз вызвал Тритона, и долго смотрел, как в темноте пульсирует рыжая надпись: «Соединение…». Наконец, он подумал, что тут совсем близко – можно просто дойти до Тритона, как раньше. Тем более, он теперь умеет бороться со страхом. Кругом тихо, никого нет. Никита нащупал висевший на запястье фонарик. Поднял, включил, пятно света разлилось под ногами на сером металлическом полу коридора и словно потекло по блестящей протоптанной в пыли дорожке. Но рука его дрогнула, на полу находилось то, чего там не должно было быть – ботинки. Черные. На странной, очень толстой подошве. Не веря тому, что увидел, Никита стал медленно отрывать луч света от пола, следуя за ним взглядом, и словно погружаясь от этого в шумящий, пульсирующий в висках ужас. Его окружали черные головастые глыбы. Тихие, застывшие и серые, как самые древние стены. Они были как будто повсюду, стояли и ходили ходуном, рвались, бились, раскачивались и падали.

Правило… убежать… не успею…

Над головой скрипнула башня, Никита вздрогнул и обмяк.