Сатар, или Саутааур, как этот космический объект был обозначен в тактическом каталоге скафандра, оказался похож на Энджи, только был значительно меньше. Ядром объекта служил реактор, заключенный в специальную оболочку, однако он не производил энергию, а наоборот – перерабатывал её, собранную снаружи, после чего выдавал в распределённые по станции съёмно-передаточные цепи, разносившие её по различным элементам объекта, как кровеносные сосуды разносят по телу кровь. Док, где отец высадил Икара, находился на наиболее удаленной от ядра оболочке, она служила щитом и выступала границей своеобразной биосферы. Хотя о биологической активности скафандру сообщить было нечего. То ли её не было вовсе, то ли датчики её просто не улавливали. Другим отличием от Энджи выступало то, что всё внутреннее пространство планетоида было организовано на мподский манер: узкие извилистые проходы, бесконечные и запутанные, как кишки, небольшие комнаты – пузыри с максимально неровным полом, двери похожие на диафрагмы, кочковатые ступени, половые ручки, секретные ямки, и всё это при едва заметной гравитации. Почти в невесомости. Невесомость – неприятное чувство, когда стоишь и падаешь одновременно – Икар ненавидел. Кроме этого, все двери, замки, освещение, экраны, и прочие атрибуты станции либо отсутствовали в принципе, либо были отключены.

Выйдя из шлюза, Икар оказался в достаточно большом пузыре, наполненном едва шевелящимися механизмами. Часть из них, предположительно, имела охранную функцию и была похожа на оружие. Впрочем, все выглядели так, будто им не хватало энергии. Икар сперва так и подумал, но затем решил, что энергии-то им наверняка хватает, потому что станция должна быть полностью автономной, а заторможенность машин является следствием потери их связи с Хити, где у мподов находится управляющий центр и хранилище их сложных законов, запутанных правил, противоречивых инструкций и прочей бюрократической ерунды, с которой непременно должны были соотноситься действия всех без исключения необитаемых механизмов станции. Да и всего планетоида вообще. Так что, если эта версия была верной, все машины Сатара теперь стучались в информационное пространство, которого более не существовало. Стучались, ждали, и не получали ответа. Икару на мгновение даже стало жаль все эти дроны похожие не то на пауков, не то на птиц, все эти лишенные своих хозяев машины, сиротливо тупившие на ровном месте, словно брошенные дети.

Удивительно, но пока Икар был сыт, затея отца с «Точкой» не казалась ему странной или невыполнимой. Даже напротив – там, на погибающей Энджи она выглядела весьма разумно. Но вот теперь, по мере того, как сухой паёк, случайно найденный им во время перелёта на дроне, бессовестно растворился в теле, в голове возникало всё больше неприятных, предательских мыслей и безответных вопросов. Например, как добраться до этой самой «Точки», где она находится, как её включить, да и вообще – хотя с этого стоило начать – что это, вообще, такое? Как выглядит?

Может быть, если он даже и найдёт эту самую «Точку», и с большой, вразумительной вероятностью определит, что это именно «Точка», а не «Кольцо» или «Ромб», управление ею окажется либо непонятным, либо слишком сложным, либо непосильным, либо будет защищено каким-нибудь экзотическим протоколом безопасности. Икару вспомнились замысловатые тесты, которым его подвергали на границе закрытой административной зоны на Хити. Впрочем, если отец точен в своих предположениях, это устройство принадлежит не мподам, а пожирателям. А у тех могут быть другие правила, не такие сложные.

«Потому что сложнее мподских просто невозможно придумать», – заключил Икар.

Ему захотелось всё бросить, послать к чертям, и вернуться к отцу в док. Вернуться, что бы он об этом ни подумал и ни сказал. К черту! Да, но что потом? Они рванут в этот рукав беглецов в открытый космос, то есть – не пойми куда? Вернуться, конечно, можно, но вернуться… чтобы что? Куда?

– Мать вашу, блин, – с отчаянием выдохнул Икар. – Ладно… попробуем… это я всегда успею.

Со спины его отлепился хвост, и, выбравшись через микро-шлюз на груди, начал разделяться на множество крохотных паучков. Визор перед глазами Икара принялся уточнять карту внутреннего пространства планетоида. Словно паутина вокруг него расползались извилистые, похожие на ветки, найденные паучками проходы. Икар мысленно наносил их на карту, согласно тому, что они чувствовали и передавали. Постепенно на карте выделилась основная ветка, по всей видимости, она опоясывала планетоид неровным, но вполне однозначным, замкнутым кольцом, связывая все существовавшие на нем пузыри комнат и другие полости оболочки в единую систему. Икар двинулся по этой магистральной норе, следуя за паучками, как за идущим перед ним световым фронтом, рассеивающим туман неопределённости.

* * *

Когда построение карты оказалось завершено, и паучки побывали как будто везде, Икару снова захотелось всё бросить и вернуться к отцу. Ничего похожего на загадочное устройство на планетоиде не нашлось, при этом сам Икар так устал и проголодался, что с трудом переставлял ноги. Паучки стали возвращаться и по мере возвращения дополнять и уточнять содержимое построенной ими карты. На ней появились места хранения, склады, холодильники, камеры Калаби-Яу, разнообразные лаборатории и многочисленные бытовые помещения, а также много непонятного – загадочные закрытые ёмкости, причем в таком количестве, что у Икара не хватило бы целой жизни обойти их все, покопаться в каждой, перебрать все эти завалы и проверить не является ли какая-нибудь из хранящихся там неведомых штуковин той самой «Точкой», которую он ищет. Тем более, что он даже не знает, как эта «Точка» выглядит, какой имеет размер, вес, и универсальный физический отпечаток, чтобы сопоставить его с базой объектов скафандра или визора.

По мере возвращения паучков, по мере заполнения карты чудовищным количеством всевозможных деталей, в Икаре росло отчаяние. В какой-то момент он даже задумался над тем, как было бы проще встретить стремительно приближающуюся смерть? Дождаться, когда она настигнет его сама, или пойти ей навстречу.

Но вот один из его паучков нанес на карту нечто, что выходило за рамки всего уже отрисованного на ней безумного многообразия – нечто совершенно неожиданное для этой безжизненной необитаемой глыбы. Одна из нор заканчивалась закрытой дверью, за которой, если верить примитивным чувствам паучка – находился воздух. Это располагалось с обратной стороны дока, и, если бы Икар начал искать в другом направлении, нашел бы эту дверь почти сразу.

От голода его уже начинало покачивать, и голова кружилась с каждым часом все сильней. Он проделал такой огромный сложный путь, а все это время, возможно, искомое было совсем рядом. Шел по ложному следу, и странное чувство, что так уже было, в какой-то другой реальности, как будто не с ним, вдруг посетило его. Он остановился перед сомкнутой диафрагмой, а это чувство словно говорило ему: не иди – там засада. Так уже было. Жирная линия самой сильной вероятности, дерево развития событий, он на главной ветке, от нее расходятся в стороны вероятности слабее, где же это было? Почему он это помнит? Помнит, как мелькали эти ветки, почему они мелькают и дергаются на карте сейчас? Странное, странное дело…

Икара всегда удивляло, как мподам удаётся обходиться без шлюзов. Как им удалось договориться с воздухом, с давлением, с физикой, так, что всё это им становилось послушно. Когда за ним закрылась дверь, на визор упало сообщение о возможности снять шлем и о том, что кислородная батарея перешла в режим зарядки. Это значило, что в помещении воздух. Он опустил шлем и сразу же почувствовал запах, от которого сжалось его сердце, словно заодно с ним в него проникло прошлое, и пробудились самые приятные воспоминания… так пахло на Хити. Воздух всегда чем-то пахнет. Этот содержал прошлое.

Ему вспомнилась пушистая, неотразимая, Энсемьпятьтриноля, и последний с ней вечер, но не тот, когда они поссорились, а тот, когда они вместе ждали такси, стоя у окна и провожая заходящую между домами Гронша Аури. На стенах краснел тёплый, словно душистый закатный свет, неровный пол был похож на сказочную долину, а в воздухе танцевали пылинки и было так легко и спокойно на сердце, так тихо и нежно. Вспомнилось утро, когда он валялся на кровати, ему ничего не было нужно и ничего не хотелось, некуда было торопиться, и было просто хорошо. Просто хорошо. У него было всё там, на Хити, в той красивой беззаботной жизни. Спокойствие, достаток, работа, увлечения, брат…

Икару стало обидно. Скрутило живот. Закружилась голова.

Это помещение, действительно, отличалось от всех прочих, и не только тем, что оказалось наполненным пригодным для дыхания воздухом, но и тем, что было темнее других. Икар слепил паучков в три довольно страшных организма и, распределив вокруг себя защитным порядком, направился к единственному источнику света. Это был небольшой экран, закрепленный на неровной стене. Рядом с ним, словно каменное изваяние блестел одетый в цветастый скафандр мпод. В голове Икара мгновенно завертелись заученные фразы на чужом языке, какие-то глупости наподобие «как вы себя чувствуете сегодня?» или «мой дрон припаркован у дока номер двенадцать, а где припаркован ваш дрон?», но через секунду они уступили место другим. «У этого мпода, если он, вообще жив, наверняка найдется какая-нибудь еда, – подумал Икар. – Не вся она, конечно, подходит человеку, но вдруг у него припасены какие-нибудь орешки, фрукты или флоппики? Этого было бы вполне достаточно».

Следом за этим Икар подумал, что это, вообще, чертовски странно, что ему встретился здесь живой мпод. Эта станция хоть и принадлежала их цивилизации, сами мподы отличались исключительным домоседством. Икар не знал ни одного случая, когда бы мподы встречались хоть кому-то хоть где-нибудь за пределами их родной Хити. Самих мподов это, кажется, ничуть не смущало, все что нужно у них было там, на Хити. Так что же делает этот одинокий мпод так далеко от дома?

Икар осторожно приблизился к существу, похожему на огромного муравья в цветастом скафандре.

– Человек, – прощелкал тот, поднимая жгутики и поворачиваясь к Икару, – ну надо же.

Икар с трудом, с треском и грохотом в уставшем сознании смог понять эту фразу.

– Приветствую вас, уважаемый, – старательно прощелкал Икар самое вежливое из всех знакомых ему мподских приветствий. К счастью, как и у людей, у мподов был всего один язык, национальные диалекты остались в прошлом.

Мпод развёл жгутики, его простые глаза выдвинулись, а сам он слегка присел на горку, которую занимал, находясь перед экраном.

Икар улыбнулся.

– Я голоден, не найдется ли у вас еда мне? – произнёс Икар.

Прозвучало не слишком вежливо, зато наверняка достаточно понятно. Да и после такого приветствия вполне простительно. Мпод дёрнул головой в сторону, Икар обрадовался и, включив дополнительные фонари, устремился по указанному направлению.

– Оружие не нужно, – произнес мпод, направляя своё острое лицо в сторону одного из паучков Икара. – Других людей здесь нет.

Икар собрал паучков в единое существо, спрятал его за одним из высоких холмов и произнёс:

– Есть, в доке меня ждет отец.

– Не ждёт, – произнес мпод. – Улетел. Он уже далеко.

Недоверчиво ухмыльнувшись, Икар направился к еде. Пока он искал, что поесть, пока добывал найденное из запечатанных мподских «походных хранителей», пока жевал, глотал и насыщался, мпод стоял у экрана с видом не то задумчивым, не то удивленным.

«Скорее всего, – размышлял Икар, потягивая воду из небольшой шаровидной ёмкости, – это какой-нибудь комендант или проверяющий. Иначе, что ему делать на совершенно автономном небесном теле, на таком безумном расстоянии от дома. Зачем еще он может здесь быть? Впрочем, если здесь действительно находится устройство под названием «Точка», тогда этот одинокий мпод в таком выпендрежном скафандре может оказаться какой-нибудь важной персоной, например, ученым или начальником секретного управления со сложными, никому не понятными задачами. В любом случае, – решил Икар, – это наверняка связано с «Точкой». И если так, то этот мпод располагает о ней информацией и, значит, может помочь, и значит он как раз то, что искал Икар. А если начнёт упираться – на него можно и надавить».

Он вспомнил испуганное лицо Мухи с обратки, когда перед глазами бандита нависал костяной штык его Хвоста.

«Можно и так, – подумал Икар, – хотя с мподами лучше осторожней, черт его знает, чем он там управляет из своего скафандра и что с таким интересом разглядывает в своём белом овальном экране».

– Благодарю, – произнес Икар, возвращаясь к мподу, тот приподнял и опустил средние ноги.

– Я ищу, – подошел Икар еще ближе, – устройство название Точка. Вы знает искать это где?

Глаза мпода посинели, а сам он словно вдавился в горку, на которой сидел. Икар инстинктивно отступил.

– Мне нужна Точка, – повторил Икар как можно медленнее, быстрая речь считалась у мподов признаком агрессии и хамства, – быстрее.

– Моё удивление бесконечно, – старательно произнес мпод. – Человек прибыл сюда с таким вопросом. Каким образом это получилось?

– Длинный рассказ, я плохо знать язык, извините, – с трудом проговорил Икар, и, вздохнув, добавил, – это не важность.

– Пожалуй, – согласился мпод, – вы, пожалуй, правы. Теперь это не важно. Однако, жаль, что вы не можете рассказать, мне кажется, это достаточно интересная история с массой увлекательных событий, и наполненная яркими эмоциями. Жаль, искренне жаль, упускать такой рассказ.

Икар пожал плечами. Он понял почти всё, и ему вспомнился тот скафандр, биопериметр из полиморфной коробки, и то, как он безрассудно решил его примерить. И все, что за тем завертелось, хотя к самой «Точке» это не имело никакого отношения, и рассказ о ней пришлось бы начать… он задумался… со встречи с отцом? С его рассказов? Или с того, во что превратился их мир – Энджи, с этого? С войны? С бегства от родной звезды, как там она называлась, он никак не мог вспомнить, перед глазами мерцала эмблема космических сил. Или, наоборот, с того, как он впервые услышал про Точку от Сантиаго, у которого работал, стоя молчаливым свидетелем истории в круге времени большого зала внимания и раздумий.

– Следуйте за мной, – произнёс мпод. Экран перед ним погас, а сам он ловко перебрался на соседнюю горку.

Икар неуклюже отправился следом, и то, что он там увидел, оказалось настолько неожиданным и невероятным, что человек едва смог удержать равновесие.

За очередной горкой, колонной возвышавшейся до самого потолка, ему открылось огромное море, но не лежавшее на поверхности, а словно стоявшее поперёк, прямо перед ним, так, словно Икар будто плыл или летел над ним. Голова закружилась, и он непроизвольно схватился за большое плечо стоявшего рядом мпода.

– Невероятно, – произнес он на своём языке, – что это? Это точка?

– Это всё, – произнёс мпод.

– Невероятно, – восхищенно повторил Икар.

Это было не просто стоявшее вертикально море, но сложная, насыщенная аллюзиями, намёками, образами, воздушными абстракциями и строгими конструкциями трёхмерная картина. Сложностью она напомнила Икару другую, что он видел однажды на Хити. Та картина называлась «Неба нет», и на ней был изображен Центральный реактор Энджи, полыхающее ядро, покрытое плотными слоями различных датчиков, энергосъемных элементов, усилителей, фильтров, фиксаторов, экранов и еще черт знает чего – тонны проводов, креплений, ферм, опор, направляющих, металла и смертоносных доз всех возможных излучений. «Неба нет» – потому что где бы ты ни находился на Энджи, над тобой всегда был реактор, всегда и везде. А под ногами – открытый космос, самая глубокая яма из всех.

Икара потрясло, насколько эти две картины отличались по содержанию, но при этом совпадали по сути – реактор был сердцем человечества, от него питалось совершенно всё, его энергией создавалась еда и управлялись государства, его энергия защищала людей, и с её помощью они воевали. Реактор Энджи был для человечества всем, и его расположение в центре их временного мироздания, сверху, над головами народов, заменяло небо. Заменяло им всё. Но вместо простого, пустого, открытого свободного пространства, каким изображали небо земные художники, небо Энджи было самой сложной частью станции.

– Точка, – довольно оттопыривая мандибулы произнёс мпод, – это моё впечатление от неё, буря моих переживаний с ней связанных и эмоции, которые она во мне пробуждает. Здесь и рождение, и гибель, и грусть, тоска по ушедшему миру, по жизни, по друзьям, которые сгорели на Хиутииу, и горечь потери дома, постижение бессмысленности времени и Вселенной, а также… здесь есть и радость, совсем немного радости от того, что я смог всё это изобразить, но это очень горькая радость, потому что я, видимо, последний в своём роде. Сантиаго Эус Кариока Деуагоаасто Лим, последний эумпиот во всей погибающей Вселенной. Как, наверное, и вы – последний человек.

– Он повернулся к Икару, взгляд его коснулся глаз, носа, губ и задел вибриссы, белевшие под носом Икара.

– Вы же человек, я не ошибся?

– Да, – растерянно сказал Икар, – я – человек.

– Значит, вы тоже не придумали, как спастись от… от… всего этого…

– Придумали, мы придумали, нашли спасение, – сказал Икар, вспоминая о том, что Лидиртэ погрузил Энджи во временную яму, и некоторые люди, скорее всего, прожили в ней множество беззаботных лет. Затем, подумав немного, добавил. – Правда, не всем понравилось такое спасение. Почти никому.

– Нашли решение? Надо же… тогда почему вы здесь?

– Люди странные существа, – вздохнул Икар.

– Согласен, – опустил жгутики Сантиаго. – Но всё же, почему?

– Потому… – Икар снова растерялся, – мы здесь потому, что мне нужна Точка, нужно её включить.

– Зачем?

– Чтобы спасти Вселенную.

– Вы думаете, что это сделает Точка? Вы уже знаете, что это, как она работает? – удивился Сантиаго.

Икар облизал губы:

– Да… нет… что это?

Простые глаза Сантиаго снова выдали его удивление.

– Значит, вы всё же не знаете, что такое Точка, не знаете, что она делает, не знаете, как она выглядит, но вы, тем не менее, прибыли сюда, чтобы её, как вы успели выразиться, «включить». Так? Я ничего не упустил?

Икар неожиданно почувствовал себя ребенком, изнемогающим под строгим взглядом учителя. Секунду назад он казался себе творцом ситуации, уверенным вершителем судьбы Вселенной, далеко не тем бессовестным раздолбаем, который зачем-то решил примерить не предназначавшийся ему скафандр. Подвёл брата и сам чуть не погиб. И вот, пройдя столько испытаний, он снова почувствовал себя глупым мальчишкой. Уверенность в себе словно растворилась в мерцавшем и переливающемся сложнейшими образами море, сотворённом каким-то ненормальным, но очень умным существом.

– Нет, – тихо произнес он на родном языке. И, кажется, мпод понял его и без перевода. Его глаза заблестели едва уловимой желтизной.

– Что такое Точка? – спросил Икар, собравшись с духом. – Я знаю, что это быть переносить наш мир в соседнюю Вселенную. Там горят старый звезды. Там еще горит Солнце.

– Солнце, – медленно повторил Сантиаго, словно пробуя это слово на вкус, – так называлась ваша звезда? А планета? Как называлась ваша планета?

Икар не ответил.

– Мне очень жаль, искренне жаль, – Сантиаго развел и выгнул жгутики, добавил немного зелени в глаза. Все, как учил Вылнаагуо. – Но всё это не так, Точка не перенесет нас в прошлое. Это ошибка. Точка… это ужасная лазейка в будущее, это…

Ничего из того, что затем было сказано Сантиаго, Икар не понял. Он не смог даже разобрать отдельных слов, но даже если бы на его месте был другой мпод, например, Вылнаагуо, то и он бы не понял совершенно ничего из объяснений Сантиаго. Попросил бы своего ученика выражаться проще. И Сантиаго, как будто вспомнив про него, замолчал, а затем, сделав небольшую паузу, медленно произнёс:

– Точка – это особенное место в пространстве, которое можно проткнуть. Точка закреплена в нём, крохотная, всего одна, и движется заодно с ним, сейчас уже очень далеко отсюда, но мы точно знаем, где она, и можем ею воспользоваться. И тогда вся Вселенная преобразится, или… как бы лучше сказать, лопнет, как надутый воздухом шарик. Вы понимаете моё выражение?

Икар кивнул.

– Видимо, понимаете, – снова развел жгутики Сантиаго. – Значит, знаете, что даже очень большой, самый большой шарик можно проткнуть одной маленькой иголкой. Это и есть «Точка» – особенное место пространства и иголка, чтобы его проткнуть. Сама Точка сейчас далеко отсюда, а иголка здесь. В этом зале созидания и жизни. С помощью Точки мы можем мгновенно изменить всю Вселенную. Однако, мы не знаем, как именно она изменится, во что преобразится, какой станет. Скорее всего, мы не сможем этого увидеть. Возможно, мы просто исчезнем.

– Исчезнем?

– Да… возможно, и наиболее вероятно, на замену этой Вселенной придет другая, новая и молодая. С новыми звездами, галактиками и прочим… они появятся в ней со временем. Но мы в это верим больше, чем следовало бы… потому что не знаем наверняка.

– А где иголка?

Сантиаго медленно, чтобы не напугать человека, приподнялся на передних ногах и осторожно, прижимая жгутики к самой голове, что означало уважение, осторожно и чуть снизу заглянул в глаза Икара. Икар никогда не видел лицо мпода так близко, оно всегда казалось ему достаточно необычным, слишком необычным, чтобы выглядеть страшно, но сейчас, глядя на него так, как смотрел бы на отца или на брата, на Энсемьпятьтриноля или на любого другого знакомого, оно почему-то не показалось ему чужим. Он словно видел его раньше, словно помнил его – специфику движений, формы глаз, последовательность и характер изменения их цвета, наклон головы и мягкость поведения жгутиков. Было в этом мподе что-то очень знакомое, как будто искорка прошлого, отблеск исчезнувшего мира, и его жизни в этом мире.

– И мы можем включить Точку?

– Да, – тихо произнес Сантиаго, – в любой момент. Я хотел это сделать несколько раз…

Икар вопросительно вскинул брови.

– Но не смог… найти для этого оснований.

Брови Икара поднялись еще выше.

– Мне кажется, часть вашего лица выражает удивление.

– Так и есть. Я удивляться.

– Сперва мне хотелось закончить картину. Моё прощание с миром. А затем я решил, что Точка так же бессмысленна, как и всё остальное. Никто не скажет мне спасибо за то, что я сделаю. Никто не оценит мои дела по достоинству. Потому что я умру задолго до того, как в новой Вселенной возникнет первая жизнь. Какой смысл мне так поступать? Это грустно. Бесконечно грустно. Если бы хоть кто-то… хотя бы один эумпиот.

– И что? – произнес Икар, – значит ли это, что само это действие бессмысленно?

– Да, – поднял голову Сантиаго.

– Нет, – улыбнулся Икар.

Жгутики вздрогнули. Икар сжал губы, чтобы попытаться объяснить почему «нет», но решил, что не сможет. Объяснять – вот что на самом деле бессмысленно. Сам он уверен, этого достаточно, а мпод всё равно ничего не поймёт. Он отвернулся от картины и спросил:

– Как включить?

– Рядом с экраном, небольшая кнопка, я вывел управление на неё, достаточно прикоснуться.

– И вы не смог это сделать?

– Нет, – тихо ответил Сантиаго.

– Потому что не знать, кто оценит и запомнит?

Сантиаго молча потоптался на месте, поднял одну конечность, другую, затем произнёс:

– И вы не сможете.

Хмыкнув, Икар направился к экрану. Ему показалось, что ничего нет проще, чем запустить, включить, инициировать эту «Точку», прикоснуться к этой дурацкой кнопке. Просто лечь на эту амбразуру, как это делали герои из учебников. Нажать – и всё. Но когда он, борясь с кривизной пола и немощной гравитацией, добрался, наконец до экрана, и увидел её, разглядел в тени слева от белого пустого мерцания, его словно ударило током. Кнопка была фиолетового цвета, и каким-то немыслимым, неуловимым образом походила на кнопку принятия вызова от Ивана, ответа на его звонок, последней возможности поговорить с братом, услышать его голос, сказать ему что-то и просто увидеть его. И в голове зашумело от боли. Словно огромный липкий ком тяжелого старого хлама свалился не него и придавил всей массой, и не шевелятся больше ни ноги, ни руки, ни глаза, ни мысли. И от этой болезненной тяжести ему показалось, что он погружается в густое, необычное, но болезненно знакомое состояние полусна, наполовину размытой, разбавленной реальности, где в ответ на сложность окружающего мира его разум твердит одну и ту же простую первобытную мысль. Даже не мысль, а какую-то первичную абстрактную идею, и в ней кроется всё описание его бытия, первозданное утверждение его задачи и смысла существования. И этот смысл настолько прост и очевиден, настолько полон и всеобъемлющ, что от самого факта его существования захватывает дух.

Икар рассмеялся. До чего же всё просто.

– Эта кнопка?

– Там всего одна.

– Всего одна, – тихо повторил Икар.

– Если вы нажмёте, мы умрём, и всё умрёт. Вы никого не спасёте, наоборот – убьёте всех, кто еще надеется на спасение и жизнь.

– Всё…, – произнёс Икар едва слышно, – уже давно умерло.

Хотел еще добавить про то, что погибающему за других совершенно безразлично, будут ли они жить дальше или умрут вместе с ним, потому что вся Вселенная умирает заодно с тобой. А также про гибель ради других, потому что обратное тоже верно – умрут все, умрёшь и ты.

И тут он вспомнил про отца, и слова мпода, что других людей на станции нет. Неужели это правда? Зачем ему врать? Отец его оставил, бросил. Сердце кольнуло. Одно дело, когда ты отворачиваешься от Родины, понимая, что она есть и, если надо, простит, поймет, не оставит одного, и совсем другое, когда Родина отворачивается от тебя, и ты остаешься не просто сам по себе, а совсем, совсем один, даже если и с кем-то, то все равно – один. Беспомощное, беззащитное облако в чужом безразличном пространстве.

Отец его бросил. Улетел. Ну да, он же так и хотел, много раз говорил, мечтал, к этому шло. И всё понятно, но почему так больно? Почему он не остался? Не поверил в него? А он когда-нибудь верил? А разве сам Икар давал ему повод в себя верить?

Может быть, инопланетянин прав? Что если Вселенная со всем своим пространством и измерениями – это всего лишь точка внутри огромного бессмысленного ничто. И в ней бессмысленно всё, даже сама эта Точка. Само время в этой Вселенной является пустым и не приводящим ни к чему, лишь к новой пустоте. К очередной Точке, за которой всё снова начнётся с пустоты, и снова дойдёт до пустоты, до того, что отец не поверит в сына…

Икар отшатнулся.

– Не можете, – отщелкал Сантиаго, – видите, не так просто. Болит всё внутри. И очень жаль. Жаль заканчивать так.

Икар бросил на него растерянный взгляд. Мысли сталкивались и копошились у него в голове, как черви и еще много чего он успел увидеть среди них, но всё это было пустое и ненужное, бесполезное, потому что смысл имела только одна идея, та самая, заложенная в нём где-то глубоко, на уровне фундаментальных жизнеобразующих абстракций.

Он вдруг как будто вспомнил её. Заложенное в самом начале, но забытое, стертое веками, сотнями тысяч поколений. Вспомнил, как прятался в вентиляционной трубе на Энджи, как едва не забыл, зачем существует. А ведь сейчас то же, только немного сложней, может быть, человек и есть тот самый разум, который должен пробудить к жизни своего хозяина, частью которого он сам и является, может быть, человек и создан специально для этого. Просто… забыл. Забыл о своём истинном предназначении. О хозяине, который ждёт спасения?

– Да ведь это самое простое, – неожиданно произнёс Икар.

Поднял руку, рукав скафандра блеснул белым отражением экрана, на губах застыла улыбка, потянул палец в толстой защитной перчатке и нажал на фиолетовую кнопку:

– Жизнь должна давать жизнь.

Кнопка исчезла.

И всё исчезло.