Катя

Когда машина остановилась у дома, Алиса уже спала в автокресле, крепко зажав в кулаке найденный на ферме камень. Обычный серый булыжник окончательно победил даже любимого зайца. Прекрасно. В следующий раз подарим ребёнку щебень.

Никита осторожно взял её на руки. Алиса устроилась у него на груди, не просыпаясь, и ещё крепче сжала своё сокровище.

Я смотрела на крыльцо и почему-то вспоминала совсем другое. Как утром выходила отсюда, уверенная, что самое неприятное, что может произойти на ферме, — это грязь на белых кроссовках. До чего же я оптимистичная женщина.

Иван вышел первым и открыл дверь со стороны Никиты. Тот осторожно придерживая ладонью затылок Алисы, выбрался наружу. Я потянулась к ручке, но Никита задержался возле машины.

— Катя.

— Что?

— Посмотри на меня.

Я подняла голову. Он стоял у открытой двери со спящей дочерью на руках и внимательно всматривался в моё лицо.

— Что с тобой происходит?

— Ничего.

На щеке дёрнулся желвак.

— Не надо снова это говорить.

— Тогда не задавай вопрос, если тебе не нравится ответ.

— Мне не ответ не нравится. Мне не нравится, что ты врёшь.

Он произнёс это спокойно, но в голосе уже появилась знакомая жёсткость. Никита не повышал тон. Ему вообще редко требовалось говорить громко, чтобы окружающие понимали: терпение заканчивается.

— Я не вру. Просто не хочу сейчас разговаривать.

— Почему?

— Потому что не хочу.

Несколько секунд он молчал. Я уже приготовилась услышать, что моё желание его совершенно не интересует. Вместо этого Никита удобнее перехватил Алису и коротко кивнул.

— Хорошо.

Я подозрительно посмотрела на него.

— Хорошо?

— Мне нужно поработать. Образовались срочные вопросы. У тебя будет время до вечера.

— На что?

— Привести мысли в порядок и решить, с какой именно правды начнёшь.

— А если вечером я всё ещё не захочу разговаривать?

— Захочешь.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что вечером я уже не стану спрашивать так вежливо.

Вот теперь узнаю Азаматова. Он наклонился и коротко поцеловал меня в губы. Совершенно спокойно, словно только что не назначил допрос на вечер.

— Выходи.

Я выбралась из машины. Никита направился к дому с Алисой на руках, а я осталась возле открытой двери. Азаматов великодушно предоставил мне несколько часов, чтобы я добровольно подготовилась к допросу, и даже не сомневался, что вечером получит все ответы.

В холле Никита сразу поднялся с Алисой наверх. Я сняла кроссовки, зачем-то задержала взгляд на пострадавшем рукаве худи и направилась на кухню. Возвращаться в спальню не хотелось. Оставаться одной — ещё меньше.

Вера стояла возле острова и нарезала овощи для ужина. Рядом лежали зелень, чеснок и несколько лимонов, а из духовки доносился тёплый запах розмарина. Всё выглядело до смешного привычным и спокойным. Когда-то я часто приходила сюда, устраивалась за стойкой и мешала ей готовить бесконечными разговорами.

— Вы уже вернулись? — спросила она, обернувшись.

— Как видите. Сельская жизнь оказалась слишком насыщенной, а я — недостаточно к ней подготовленной.

Улыбнуться получилось почти естественно. Вера перевела взгляд на моё худи.

— Что случилось с рукавом?

— На меня напала коза. — Я провела пальцами по растянувшемуся кашемиру. — Но если бы только коза…

Последние слова прозвучали тише, чем я собиралась. Вера на мгновение задержала взгляд на моём лице, но расспрашивать не стала. Только отложила нож, вымыла руки и протянула ладонь.

— Давайте посмотрю.

От её спокойного, почти материнского тона внутри снова что-то болезненно дрогнуло. Я сняла худи и передала ей. Вера внимательно осмотрела растянутый рукав.

— Ничего страшного. Намочим, аккуратно вернём форму и высушим как положено.

— Никита сказал, что достаточно просто высушить.

— Никита Владимирович в кашемире не разбирается.

— Никогда не говорите ему этого. Он очень расстроится. Азаматов уверен, что разбирается вообще во всём.

В уголках губ Веры мелькнула улыбка. Я села на высокий стул возле острова и поставила сумку рядом. Всё получилось почти как прежде: сейчас я начну рассказывать какую-нибудь ерунду, таскать со стола нарезанные овощи и выяснять, не осталось ли печенья. Вера снова взяла нож.

— Будете яблоко?

— Буду.

Она положила передо мной несколько долек. Я взяла одну и вдруг почувствовала себя так, словно последних лет не существовало. Сейчас Кристина спустится по лестнице, нальёт нам по бокалу вина и снова начнёт жаловаться на мужа. А я буду молча думать: зачем тебе вообще этот мрачный козлина? Ты молодая, красивая — лучше бы полетела со мной на Миконос. Только Кристина больше здесь не жила. Теперь здесь жила я. С её бывшим мужем и нашей дочерью.

Я медленно провела пальцем по краю острова.

— Вера.

— Да, Екатерина Андреевна?

— Можно спросить?

— Конечно.

Вопрос о Ксении уже стоял на языке. Вы её знали? Часто она приезжала? Оставалась на ночь? Когда была здесь последний раз? Я посмотрела на Веру и не смогла произнести ни одного. Не потому, что больше не хотела знать. Наоборот. Хотела настолько сильно, что становилось стыдно.

— Как вы ко мне относитесь?

Нож в руках Веры замер.

— Простите?

Я заставила себя поднять на неё глаза.

— Вы меня презираете?

Она медленно положила нож на доску.

— Почему я должна вас презирать?

— Вы прекрасно знаете почему.

— Нет, Екатерина Андреевна. Не знаю.

Я усмехнулась и взяла ещё одну дольку яблока, хотя есть совершенно не хотелось.

— Лучшая подруга хозяйки этого дома родила ребёнка от её мужа, а теперь живёт в её спальне. По-моему, довольно исчерпывающая формулировка.

— Бывшего мужа, — спокойно поправила Вера.

— От перестановки слов история значительно красивее не становится.

— А кто сказал, что я оцениваю вас только по этой истории?

Я подняла на неё глаза. Вера смотрела спокойно — без осуждения, любопытства или жалости. Точно так же, как много лет назад, когда я сидела на этой кухне после очередной ссоры с очередным мужчиной и совершенно серьёзно убеждала её, что два бокала шампанского прекрасно заменяют полноценный ужин.

— Я всегда хорошо к вам относилась, — продолжила она. — Вы никогда не обращались со мной как с человеком, который существует только для того, чтобы подать кофе или убрать посуду. Помнили имена моих внуков, привозили им подарки. Приезжали — и в доме сразу становилось шумно.

— Это дипломатичный способ сообщить, что меня было слишком много?

— Нет. С вами здесь становилось живее.

В горле неожиданно сжалось.

— Кристина тоже была хорошей хозяйкой.

— Была. И я никогда не скажу о Кристине Константиновне ничего плохого. Она всегда обращалась со мной уважительно, была справедливой и внимательной. Просто держала дистанцию.

— А я бесцеремонно приходила на кухню и съедала всё, что вы успевали нарезать.

Вера улыбнулась.

— Вы спрашивали о моей семье и действительно слушали ответ. Это не бесцеремонность, Екатерина Андреевна. Вы просто относились ко мне по-человечески.

Я опустила взгляд на дольку яблока в пальцах. Почему-то именно от этих простых слов стало ещё труднее дышать.

— У них с Никитой ведь были хорошие времена?

Вера задумалась.

— Конечно. Они прожили вместе много лет. Было разное. И хорошее тоже.

Внутри неприятно кольнуло. Прекрасно. Теперь я ревновала мужчину ещё и к его бывшей жене, с которой сама дружила почти половину жизни. Похоже, сегодня я открыла ящик Пандоры. Следующим этапом начну завидовать его первой школьной любви и девочке, которую он целовал на выпускном.

Какая же ты всё-таки конченая, Аверина.

Я уставилась на яблоко, словно оно могло объяснить, когда именно из вполне разумной взрослой женщины я превратилась в существо, болезненно реагирующее на любое женское имя рядом с Азаматовым.

— Я не сравниваю вас, — негромко произнесла Вера.

— А если сравнить?

— Не буду.

— Потому что результат мне не понравится?

На губах Веры появилась едва заметная улыбка.

— Потому что вы совершенно разные.

— Очень обнадёживает.

Она снова взяла нож, отрезала ещё несколько долек и положила передо мной.

— Но Никиту Владимировича таким счастливым я прежде не видела.

Я замерла.

— Каким именно?

— Таким, каким он стал сейчас.

— Он по-прежнему приходит с работы с лицом человека, собирающегося кого-нибудь уволить.

— Теперь не всегда. — Вера улыбнулась. — Теперь он возвращается домой.

— Раньше тоже возвращался.

— Раньше приезжал ночевать.

Я подняла на неё глаза. Она произнесла это без красивой многозначительности. Просто сказала то, что видела каждый день.

— Сейчас он спрашивает, что ела Алиса, когда спала и где вы обе. Если вас нет в комнате — ищет. Стал приезжать раньше. Впервые за много лет смеётся в этом доме. Не из вежливости перед гостями, а по-настоящему.

Перед глазами возник Никита возле загона. Коза тянет мой рукав, Алиса визжит от восторга, а он смеётся так открыто, что я сама почти забываю об испорченном кашемире.

— Это из-за Алисы, — произнесла я.

— Конечно, из-за неё тоже.

— Тоже?

Вера посмотрела на меня так, словно ответ был очевиден.

— Дом стал живым, Екатерина Андреевна. И не только потому, что в нём появился ребёнок.

Я опустила взгляд. Несколько минут назад слова Миры звучали почти убедительно: Никита впустил меня сюда ради дочери, а я просто шла в комплекте. Теперь Вера говорила совершенно обратное. Не пыталась сделать мне комплимент или выиграть светскую дуэль. Просто рассказывала, каким видела хозяина дома до нашего приезда и каким он стал после.

Я не знала, кому верить. Точнее, прекрасно знала, кому хотела верить.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— За яблоко?

— За него тоже.

Вера вернулась к приготовлению ужина, не задавая больше вопросов. Я ещё немного посидела за островом, наблюдая за привычными движениями её рук.

Спросить о Ксении по-прежнему хотелось. Имя буквально царапало изнутри. Достаточно было одного вопроса, и, возможно, я узнала бы всё. Но Вера только что говорила со мной не как сотрудница Никиты, которую можно допросить о его гостях. Она говорила почти по-матерински. Пользоваться этим, чтобы выведывать подробности его постели, оказалось бы окончательным унижением.

Я слезла со стула и взяла сумку.

— Вера…

Она подняла голову.

— Вы мне всегда нравились. Спасибо вам.

Вера несколько секунд внимательно смотрела на меня. Так внимательно, что захотелось немедленно добавить какую-нибудь глупость и обесценить собственную откровенность. Но я не успела.

— Всё будет хорошо, Екатерина Андреевна.

Видимо, переживания были написаны у меня на лице настолько крупными буквами, что Вере оставалось только прочитать.

— Мне бы вашу уверенность.

Она улыбнулась и вернулась к овощам. Я вышла из кухни и поднялась наверх. Возле детской остановилась. Алиса по-прежнему спала. Никита находился в кабинете — дверь была закрыта, из-за неё доносился приглушённый мужской голос. Работал. Дал мне время, как и обещал, и теперь не появлялся каждые пять минут, требуя немедленно объяснить выражение лица.

Мужские телефоны я никогда не проверяла, чужие переписки не читала и слежку не устраивала. Но я всё-таки женщина, а не святая. Поэтому первым делом открыла «Инстаграм» и нашла страницу Миры. Профиль оказался открытым. Ну да, у неё же не было собственного постельного списка «Форбс». Что ей скрывать? Я тут же поморщилась. Мой профиль всегда был закрытым — задолго до статей и Азаматова. Прекрасно, Аверина. Уже сама начала рассуждать о себе словами журналистов. Какое-то новое дно самоунижения.

Мира говорила о Ксении не как о случайной знакомой Никиты. Слишком уверенно перечисляла её достоинства, знала, как часто та бывала в доме и насколько хорошо вписывалась в его жизнь. Они явно общались, а значит, Ксения вполне могла оказаться среди её подписок.

В ленте Миры была представлена вся красивая жизнь как она есть: закрытые показы, яхты, дорогие курорты и безупречные загородные террасы. Всё это разбавляло тщательно отмеренное количество фотографий с детьми — мамочка двух ангелочков, мать вашу. На общих снимках рядом с ней регулярно появлялись такие же ухоженные, стройные и безупречно одетые женщины, поэтому Ксенией вполне могла оказаться каждая вторая.

Тогда я открыла её подписки и ввела в поиск имя. Ксений нашлось пятнадцать. Конечно. Было бы слишком просто, если бы рядом с Мирой существовала одна-единственная Ксения с фотографией из спальни Азаматова и подписью: «Да, это же я».

Я успела открыть два профиля. У одной Ксении был муж и трое детей, вторая жила в Лондоне. Палец уже потянулся к третьей, но я заставила себя остановиться.

Кошмар, Аверина. Ещё немного — и начнёшь сравнивать форму носа, длину ног и стоимость сумок. Потом взломаешь телефон Азаматова, а через неделю будешь прятаться в багажнике его машины, чтобы выяснить, куда он едет после работы. Я закрыла «Инстаграм» и отложила телефон подальше. Желательно было выбросить его в окно, но пока я сохраняла остатки психической стабильности и уважение к дорогой технике.

Алиса проснулась после дневного сна, и времени на чужих женщин больше не осталось. Я покормила её, переодела и вышла с ней в сад. Мы собирали камни, поливали цветы из маленькой лейки и почти двадцать минут пытались убедить зайца съехать с детской горки. Заяц оказался трусом, поэтому кататься пришлось мне.

Около пяти к дому подъехали две машины. Из них вышли несколько мужчин и женщина. Никита встретил гостей в холле и сразу провёл в кабинет. Я не стала спрашивать, кто они. К Азаматову постоянно приезжали люди, разговоры с которыми стоили столько, что мне было спокойнее не знать подробностей.

Через некоторое время Вера отнесла им кофе и воду. Дверь кабинета оставалась закрытой, но иногда даже до сада долетали приглушённые голоса из приоткрытого окна. Несколько раз я видела Никиту через стекло: за столом, сосредоточенного и совершенно поглощённого разговором. Один раз он поднялся, подошёл к окну и заметил нас с Алисой. На мгновение его лицо смягчилось. Он помахал дочери рукой, дождался, когда она помашет в ответ, и снова вернулся к гостям.

Трудоголик хренов. Они уехали уже после девяти, но Никита из кабинета так и не вышел. Видимо, многомиллионные сделки обладали неприятной привычкой требовать внимания даже после официального окончания рабочего дня.

И хорошо. До вечера я успела привести голову в порядок и перестать вести себя как женщина, впервые обнаружившая, что у красивого, богатого и официально свободного мужчины в её отсутствие существовала сексуальная жизнь. Я мысленно поморщилась.

К десяти вечера я почти справилась. По крайней мере, перестала мысленно раздевать каждую Ксению из подписок Миры и укладывать её в постель Никиты.

Мы поели без него. Потом я искупала Алису, надела пижаму и долго лежала рядом, пока она не уснула. Дочь держала меня за палец и сонно прижимала зайца к груди. Я смотрела на её тёмные ресницы и окончательно решила, что не стану устраивать сцену.

Никита ничего мне не был должен в то время. Я сама уехала. Сама вычеркнула его из собственной жизни и сделала всё возможное, чтобы он не узнал об Алисе. Требовать теперь, чтобы он почти два с половиной года хранил верность женщине, которая исчезла, было бы не просто нелепо — нечестно.

Ксения осталась в прошлом. По крайней мере, я очень хотела в это верить. А если не осталась… Я осторожно высвободила палец из ладошки Алисы. Нет. Об этом я сегодня думать не буду.

Я взрослая разумная женщина. У меня ребёнок, недвижимость на двух континентах, красивое лицо, шикарная фигура и самооценка, которую не так просто уничтожить. Блин, звучит как рекламная презентация. Но всё сказанное — чистая правда. Азаматову со мной невероятно повезло. Или мне с ним. Нет, эту мысль развивать не будем. Долбаная соседка. Появилась на десять минут и умудрилась расшатать всё, в чём я ещё утром была почти уверена. Ничего. С какой-то Ксенией в собственной голове я точно справлюсь.

Я бесшумно вышла из детской и отправилась в душ. Долго стояла под горячей водой, пока кожа не покраснела, а мысли наконец не стали тише. Потом вытерлась, обернула полотенце вокруг тела и вышла в спальню.

Никита стоял возле кровати и расстёгивал часы. Он так и не переоделся после фермы. Чёрная футболка поло слегка помялась, рукава были растянуты на предплечьях, тёмные джинсы сидели низко на бёдрах. Волосы растрепались от привычки проводить по ним ладонью во время тяжёлых разговоров. На лице проступила усталость, которую Никита обычно не позволял замечать никому. Увидев меня, он остановился.

— Прости. Столько работы навалилось, не заметил, как прошёл вечер.

Я невольно посмотрела на часы. Почти одиннадцать. Азаматов извинился. Сначала сделал мне комплименты утром, а сейчас извиняется. Возможно, действительно заболевал.

— Ты ужинал?

— Нет.

— Вера оставила тебе еду на кухне. Хочешь погрею?

— Потом поем.

Он положил часы на тумбочку и подошёл. Рука привычно легла на мою талию, а губы коснулись лба.

— Алиса спит? Как уложилась?

— Уже час как спит. Заяц потребовал ещё одну сказку, Алиса его поддержала. У них там профсоюз или ОПГ — я пока не разобралась. Но требования выдвигают сообща.

Уголок его рта слегка приподнялся.

— Надо было позвать меня. Я знаю, как договариваться с ОПГ.

— Это детское ОПГ. Не уверена, что твои привычные методы там работают. К тому же ты был занят. Не хотела мешать.

Улыбка исчезла. Никита чуть сильнее сжал мою талию.

— Вы мне никогда не мешаете.

В голосе прозвучало спокойное недовольство. Не мной — тем, что он пропустил часть вечера Алисы. Никита провёл пальцами по моей спине и притянул ближе. Я почувствовала, как сильно он устал: движения оставались уверенными, но в них не было обычной нетерпеливой жадности. Он просто прижал меня к себе и на несколько секунд опустил подбородок мне на макушку.

Я медленно выдохнула и всё-таки обхватила его за талию. Большой взрослый мужчина, которого несколько часов дёргали сотрудники, юристы и деловые партнёры, вернулся в спальню и первым делом спросил, как уснула его дочь. Держаться за обиду стало значительно сложнее.

— Что у тебя случилось? — спросила я. — Я видела, к тебе приезжали люди. Несколько часов просидели в кабинете.

— Рабочая встреча.

— Судя по тому, что ты до сих пор ничего не ел и выглядишь так, будто лично разгружал свой новый терминал, вопросы серьёзные.

— Бывало хуже. Не забивай себе голову.

Разумеется. Другого ответа от Азаматова ожидать не стоило. Он отстранился, провёл взглядом по моему лицу и сразу стал внимательнее, словно даже усталость не мешала замечать каждую перемену в моём настроении.

— А что случилось у тебя?

— Ничего. Не забивай себе голову. Я разберусь.

Никита чуть отстранился и посмотрел мне в лицо.

— Не передразнивай. Ты моя девочка — тебе положено делиться. А я мужчина и свои проблемы должен решать сам, а не перекладывать на тебя.

— Как удобно устроился. Значит, я должна докладывать обо всём, а ты сохраняешь режим государственной тайны?

— Именно.

— Так всё-таки есть проблемы?

— Есть работа, Катя. Я просто устал.

Он сказал это спокойно, не отводя взгляда. Рабочие вопросы Никиты всегда выглядели именно так: несколько дорогих машин у дома, незнакомые люди в строгих костюмах и свет в кабинете до позднего вечера.

Никита продолжил смотреть на меня, в его глазах впервые за вечер появился знакомый тёмный блеск. Ладонь на моей талии медленно скользнула ниже и накрыла ягодицу поверх полотенца. Пальцы лениво сжались, затем разгладили махровую ткань и снова впились в тело, притягивая меня ближе.

— Никита, ты же устал.

— Не настолько, чтобы оставить тебя в одном полотенце без внимания.

Его рука продолжала неторопливо мять мою ягодицу, будто он проверял, действительно ли под полотенцем ничего нет. От каждого движения ткань смещалась по коже, и сохранять спокойный голос становилось всё сложнее.

— На это силы всегда найдутся, — добавил он, медленно оглядывая меня.

— Я вышла из ванной. Обычно именно так и происходит.

— Могла одеться.

— В следующий раз накину пуховик.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Пальцы снова сжались на ягодице, уже сильнее, и Никита прижал меня к себе так близко, что сквозь полотенце я почувствовала тепло его тела. Он наклонился к моим губам, но я упёрлась ладонью ему в грудь. Под тонкой тканью поло мышцы оставались напряжёнными. Сердце билось тяжело и ровно.

— Тебе правда лучше сначала поесть.

— Катя.

Что-то в его голосе заставило меня поднять глаза.

— Что?

Никита смотрел уже без насмешки. Рука на моей ягодице замерла, но не исчезла — только удерживала рядом.

— Ты весь день меня избегаешь.

— Ты весь день просидел в кабинете. С чего ты это решил.

— Не отвечай вопросом на вопрос.

— Ты ничего не спросил, Азаматов.

Несколько секунд он молча всматривался в моё лицо.

— Хорошо. — Его голос стал твёрже. — Что сказала тебе Мира?

Вот и закончилась короткая жизнь разумной Екатерины Авериной.

— Ничего.

Никита даже не моргнул.

— Ещё раз.

— Ты оглох за сегодняшний день? Я сказала: ничего.

— А я сказал, что вечером жду объяснений. Вечер наступил.

— Надо же, действительно наступил. Ты снова оказался прав, Азаматов. Обязательно отметим это в календаре.

Пальцы на моей ягодице сжались сильнее.

— Не уводи разговор.

— Мира просто решила провести для меня краткую экскурсию по твоей личной жизни. Ничего такого, о чём я не могла догадаться сама.

Взгляд Никиты стал внимательнее.

— Конкретнее.

Имя уже было готово сорваться с языка. Ксения. Подходящая для него женщина. Спокойная, умная, прекрасно понимавшая его образ жизни. Та, что приезжала в этот дом и, возможно, спала в той самой кровати, возле которой мы сейчас стояли. Но я не произнесла его. Пусть хоть одна крупица моего достоинства переживёт сегодняшний день.

— Она напомнила, как моё появление здесь выглядит со стороны.

— И как же?

— Не заставляй меня пересказывать. Всё как в статьях. Я уже выучила основные тезисы. Бывшая лучшая подруга хозяйки дома дождалась развода, родила от её мужа ребёнка и приехала с двумя чемоданами занимать освободившееся место.

Лицо Никиты стало жёстким.

— Ты никого отсюда не вытесняла.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Иначе не ходила бы весь день с таким лицом.

— Может, у меня от коз аллергия.

— Катя.

Я раздражённо поправила полотенце.

— Чего ты хочешь от меня, Никита?

— Чтобы ты перестала смотреть на себя глазами посторонних людей.

— Очень удобно говорить это тебе. В глазах всей страны я шлюха с постельным списком «Форбс». Правда, из всего опубликованного списка я спала с единицами, но кого интересуют такие скучные подробности? А ты во всей этой истории — благородный мужчина, который признал дочь и великодушно взял за нас ответственность. Тебе легко не смотреть на себя чужими глазами. В них ты выглядишь прекрасно.

Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить. Никита мгновенно насторожился. Усталость словно отступила, взгляд стал острым и сосредоточенным.

— Что именно она сказала?

— Ничего важного. Никита, это не имеет значения. Сегодня она, завтра будет другая. Я не собираюсь расстраиваться из-за каждой соседки, которой нечем заняться.

— Значит, расстроилась не из-за неё. А из-за чего?

Он несколько секунд молча изучал моё лицо. Я выдержала его взгляд. Почти. Потом всё-таки отвернулась, но Никита не отпустил — ладонь на талии только крепче удержала меня рядом.

— Ты устал, Никита. Иди поешь, прими душ и ложись спать. Необязательно сегодня разбираться ещё и со мной.

— С тобой я как раз разберусь в первую очередь.

Я фыркнула. Он убрал руку с моей ягодицы, и на короткое мгновение я решила, что Никита действительно отступит. Вместо этого его пальцы легли на мой подбородок и заставили снова посмотреть ему в глаза.

— Послушай внимательно. Ты живёшь в этом доме не потому, что заняла чьё-то место. Если Мира позволила себе сказать тебе что-то оскорбительное, ты сейчас расскажешь мне. Дословно.

Сердце тяжело ударилось о рёбра. Никита продолжал смотреть прямо на меня, не позволяя спрятаться ни за насмешкой, ни за отведённым взглядом.

— Чтобы ты вызвал её на ковёр?

— Чтобы я объяснил ей, где заканчивается соседское любопытство и начинается моя семья.

Внутри всё замерло. Он произнёс это так спокойно, словно слово «семья» давно не требовало между нами никаких объяснений.

— Никита, я взрослая девочка. Я сама могу за себя постоять.

— Вижу. Поэтому весь день молчала и накручивала себя вместо того, чтобы задать вопрос мне.

Я замерла. Иногда я по-настоящему ненавидела его способность замечать значительно больше, чем ему показывали.

— Я ни о чём не собиралась спрашивать.

— Собиралась. Но не решилась.

Большой палец медленно прошёлся по моей нижней губе. Усталость всё ещё читалась в его лице, однако взгляд уже стал другим — тяжёлым и сосредоточенным исключительно на мне.

— Если тебя что-то интересует, спрашивай у меня. Не у Миры, не у соседей и не у половины Барвихи. У меня. Понятно?

— Понятно.

— Хорошая девочка.

Его взгляд опустился к полотенцу. Пальцы коснулись узла между грудей и медленно потянули край ткани. Я накрыла его руку своей.

— Ты устал.

— Уже говорила.

Он развязал полотенце, но не позволил ему сразу упасть. Медленно раскрыл ткань, провёл ладонями по обнажённым бокам и только потом выпустил. Полотенце мягко соскользнуло к моим ногам. Никита смотрел на меня молча. Не так, как обычно. В его взгляде оставалось желание — тяжёлое, мужское и совершенно недвусмысленное, — но за ним скрывалось что-то ещё. Слишком тёплое. Почти болезненное.

— Что? — спросила я, не выдержав.

— Иди сюда.

— Я и так стою возле тебя.

Он притянул меня к себе. Не резко и не властно — просто обхватил обеими руками и прижал к груди. Обнажённая кожа коснулась мягкой ткани его поло. Я почувствовала тепло большого тела, спокойное дыхание и размеренные удары сердца под ладонью. Никита поцеловал меня в висок.

— Мне не нравится, когда ты плачешь.

Я мгновенно напряглась.

— Я не плакала. Не выдумывай.

— Я видел. Поэтому ты и надела очки.

Ответить оказалось нечего. Значит, всё-таки заметил. Несмотря на Алису на руках, коз, Миру и мои жалкие попытки изобразить женщину с непробиваемой психикой.

Никита провёл губами по моей щеке, словно стирая след слезы, которой там уже давно не было. Потом коснулся уголка рта и поцеловал — медленно, почти бережно, без привычного требования немедленно ответить. Я сама углубила поцелуй. Запустила пальцы ему в волосы и прижалась теснее. Мне хотелось страсти. Привычной, безопасной жадности, за которой можно было спрятать всё остальное. Хотелось, чтобы Никита сорвал с себя одежду, повалил меня на кровать и не оставил времени думать.

Но он не торопился. Целовал меня так, словно у него впереди была вся ночь. Пальцы медленно двигались по спине, очерчивали талию, сжимали ягодицы и снова поднимались к плечам. Никита гладил меня, изучал знакомое тело и каждым прикосновением будто утверждал своё право находиться рядом.

Я потянула футболку вверх.

— Сними.

— Торопишься?

— Ты слишком много разговариваешь и твоя одежда меня раздражает.

Он всё-таки снял футболку и бросил её на кресло. Я провела ладонями по широкой груди и напряжённому животу, расстегнула верхнюю пуговицу джинсов. Никита перехватил мои руки.

— Посмотри на меня.

— Я смотрю.

— Нет. Ты опять прячешься.

— Я стою перед тобой голая. Спряталась просто великолепно.

Он не улыбнулся.

— Я не про тело.

Сердце снова пропустило удар. Опасный сегодня вечер. Азаматов внезапно решил замечать именно то, что я старательно скрывала.

— Не порть хороший момент разговорами, — произнесла я с привычной насмешкой. — У нас это плохо заканчивается.

Что-то мелькнуло в его глазах. Я не успела понять. Никита наклонился и поцеловал меня. На этот раз в поцелуе появилась страсть. Он подхватил меня под бёдра, заставляя обхватить его ногами, и понёс к кровати. Каждый шаг отдавался в моём теле вибрацией, я чувствовала, как его пальцы впиваются в ягодицы, а горячий выдох щекочет шею. Но даже теперь не бросил на матрас. Осторожно уложил и навис сверху. Он замер на мгновение, затем резко отстранился и поднялся с кровати. Не сводя с меня глаз, Никита расстегнул джинсы и одним движением стянул их вместе с боксерами. Одежда упала к его ногам. Мой взгляд невольно опустился ниже, туда, где твёрдый член почти прижимался к животу. От каждого движения он едва заметно подрагивал, и у меня пересохло во рту.

Никита перешагнул через скомканную одежду, даже не наклонившись, и снова оказался надо мной — полностью обнажённый, с напряжёнными мышцами пресса и бёдер, тяжёлым дыханием и взглядом, в котором читалось то же, что чувствовала я сама: нетерпение, смешанное с чем-то значительно более глубоким.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, потом наклонился и начал целовать — губы, подбородок, шею, ключицы. Медленно спускался ниже, лаская руками и ртом, пока от его бережности не стало почти больно.

— Никита…

Он поднял голову.

— Что?

Хотелось попросить его быть жёстче. Вернуть нас в привычную реальность, где существовали только тела, желание, жёсткость и страсть. Но его ладонь легла на мою щёку, а большой палец медленно погладил кожу — от скулы к уголку губ, задерживаясь на нижней губе, чуть надавливая.

— Ничего.

Никита снова поцеловал меня. Я обняла его за шею и притянула ближе. Он вошёл медленно, не отводя от меня глаз. Замер, когда оказался глубоко внутри, и прижался лбом к моему лбу. Несколько секунд мы оба не двигались, только слышали собственное сердцебиение и прерывистое дыхание.

— Хорошо? — тихо спросил он.

— Да.

Только после этого Никита начал двигаться. Страсть никуда не исчезла. Просто сегодня она была другой. Никита двигался сильно и глубоко, но каждый раз придерживал меня за поясницу, ловил губами дыхание и гладил лицо так, будто боялся причинить боль. Я слышала, как его бёдра с глухим звуком встречаются с моими, как влажно отзывается каждое движение, и чувствовала, как ногти впиваются в напряжённую спину, оставляя на коже длинные красные следы.

Я сжимала его плечи, выгибалась навстречу и чувствовала, как остатки обиды растворяются в жаре его тела, в биении пульса, который я ощущала даже языком, когда целовала его шею. Он целовал меня между движениями — коротко, остро, касаясь языком моего языка, — шептал моё имя и смотрел так, что всё внутри окончательно переставало подчиняться здравому смыслу.

Так не прикасались к временной любовнице, которую завтра можно заменить спокойной, умной и подходящей Ксенией. Так, наверное, любили. От этой мысли я закрыла глаза.

— Нет, — сразу произнёс Никита. — Смотри на меня.

Я подчинилась. Он переплёл наши пальцы на подушке и ускорился. Движения становились сильнее, глубже — я чувствовала, как напрягаются мышцы его бёдер, как он толкается в самый предел, заставляя моё тело сдвигаться по простыне, а сбитое дыхание вырываться короткими всхлипами. Но нежность никуда не исчезала. Она оставалась в ладони, поддерживавшей мою спину, в губах, касавшихся виска, и во взгляде мужчины, который держал меня так, словно действительно не собирался отпускать. Когда напряжение стало почти невыносимым, я крепче обхватила его ногами, прижимая пятки к ягодицам

— Никита…

— Давай.

Я прижалась к нему, уже не пытаясь скрыть ни стон, ни дрожь — мои бёдра мелко тряслись, мышцы живота свело, и я слышала собственное влажное, прерывистое дыхание у его уха. Никита продолжал двигаться, пока меня не накрыло — волнами, от макушки до кончиков пальцев ног, сжимая всё внутри, — а потом ещё несколько мгновений удерживал на самом краю, замедляясь, чувствуя каждое моё судорожное сжатие. Только после этого позволил себе потерять контроль, прижал меня к матрасу всем весом, вошёл последний раз, глубоко и замер, тяжело дыша у моего виска. Я чувствовала, как его пульс отдаётся внутри меня, как он вздрагивает в такт окончанию.

Некоторое время мы лежали молча. Никита не отстранился сразу. Целовал плечо, гладил волосы и медленно приходил в себя. Потом перевернулся на спину и увлёк меня за собой. Я устроилась у него на груди, всё ещё чувствуя слабость во всём теле.

— Лучше? — спросил он.

— Что именно?

— То, с чем ты собиралась разобраться сама.

Я провела пальцем по его груди.

— Возможно.

— Неубедительно я поработал.

— Придётся повторить терапию.

Его ладонь скользнула по моей спине и остановилась на ягодице.

— Я готов.

Никита тихо усмехнулся, поцеловал меня в макушку и натянул одеяло на мои плечи.

Вопрос о Ксении я так и не задала. Он никуда не исчез, просто на время отступил. Никита лежал рядом, удерживая меня возле себя. Его ладонь ещё несколько минут медленно двигалась по моей спине, затем прикосновения стали реже, дыхание выровнялось, а рука тяжело замерла на талии. Видимо, сегодня он действительно устал.

Я осторожно подняла голову. Никита уже спал. После нескольких часов переговоров, бесконечных звонков и нашего секса он отключился почти мгновенно, но даже во сне не выпустил меня из объятий. Я могла разбудить его и всё-таки спросить о Ксении. Потребовать имена, даты и полный отчёт о личной жизни за последние два с половиной года. Вместо этого накрыла ладонью его руку и закрыла глаза.

Ксения осталась неизвестной женщиной без лица. Его прошлое — прошлым. А рядом со мной сейчас лежал Никита: уставший, тёплый и непривычно спокойный. Впервые за весь день этого оказалось достаточно.