Катя

Москва навсегда останется моим любимым городом. Как остаётся любимым дом, в котором прошло детство. Его можно покинуть. Можно заменить другим местом. Но перестать любить его невозможно.

Я до сих пор иногда скучала по Малой Бронной. По старым московским особнякам, по Патриаршим, где порой не найти свободного столика на верандах. По осеннему воздуху, пахнущему мокрой листвой и дорогим парфюмом. По вечерам, когда весь центр загорается тёплым жёлтым светом.

Москва умела быть роскошной. Она никогда не кричала о своих деньгах. Она просто знала себе цену. Я любила её именно за это.

Лос-Анджелес оказался совсем другим. Честно говоря… Я до сих пор не понимала людей, которые называли его лучшим городом мира. Без машины здесь невозможно жить. Город словно специально построили так, чтобы ты половину жизни проводил за рулём. А центр города… лучше вообще не обсуждать. Если бы два года назад мне предложили жить где-нибудь в Даунтауне, я бы, наверное, первым же рейсом вернулась обратно в Москву.

Но мне повезло. Санта-Моника была совсем другой. Будто вообще не имела отношения к Лос-Анджелесу.

Тихие улицы. Белые фасады дорогих домов. Пальмы. Океан. Люди, которые никуда не спешат. Кофейни, где бариста уже знает твой заказ. И воздух, совершенно особенный, пахнущий солью, солнцем и свободой. Наверное, именно поэтому я смогла здесь остаться.

Я медленно толкала перед собой светлую коляску, направляясь вдоль Оушен авеню. Утро только начиналось. Кто-то уже бежал вдоль набережной. Кто-то выгуливал собак. Кто-то сидел с ноутбуком на открытой террасе, делая вид, что работает.

Я невольно улыбнулась. За два года этот маршрут стал таким же привычным, как когда-то дорога от моей квартиры на Малой Бронной до Москва-Сити. Только теперь вместо башен из стекла передо мной бесконечно шумел Тихий океан.

Я остановилась и наклонилась к коляске. Из-под лёгкого пледа выглядывала маленькая ладошка.

— Спишь, зайчонок?

Она недовольно сморщила нос во сне, но даже не проснулась. Я осторожно поправила плед.

— Спи, Алиса.

Я до сих пор иногда улыбалась этому имени. Она появилась в моей жизни так неожиданно, что всё происходящее казалось какой-то собственной «Страной чудес». Поэтому она и стала Алисой.

Наверное, никогда не перестану удивляться тому, как природа иногда любит пошутить.

Первую половину беременности я была абсолютно уверена, что будет мальчик. Даже не знаю почему. Может быть, потому что рядом со мной никогда не было девочек. Может быть, потому что я просто не представляла, какой может быть дочь. А потом родилась она. И в первый же день стало совершенно очевидно, что никакого мальчика мне не было нужно.

Я осторожно убрала со лба Алисы тёмный кудрявый локон.

— Красавица…

Карие глаза, тёмные волосы, лёгкие кудряшки. Иногда мне казалось, что я вообще не имею к этому ребёнку никакого отношения. Будто природа решила скопировать только одного человека.

Даже когда Алиса хмурилась, совсем как взрослая, я невольно вздрагивала. Потому что это выражение лица я уже когда-то видела. Каждый день. Почти два года. Я тихо выдохнула. Наверное, именно поэтому так и не смогла заставить себя ненавидеть её отца. Хотя очень старалась.

Телефон коротко завибрировал. На экране появилась фотография улыбающегося мужчины в тёмных очках. Артём. Я улыбнулась и нажала принять.

— Ну что, старший брат решил проверить, не утонули ли мы?

— Привет. Где вы?

Я оглянулась.

— Уже почти возле пирса.

— Отлично. Тогда не задерживайтесь. Родители прилетят через два часа.

Я рассмеялась.

— И мама наверняка первым делом спросит, где её внучка?

— Нет.

— Нет?

— Сначала она спросит, почему ты опять ничего не ешь.

Я громко рассмеялась.

— Господи…

— Потом спросит, не холодно ли Алисе.

— Это уже больше похоже на маму.

— А потом скажет, что американское детское питание всё равно хуже российского.

Я закрыла глаза и покачала головой. Мы оба слишком хорошо знали нашу маму. В своей заботе она была удивительно последовательна. А сколько всего с этой заботой пришлось пережить Артёму и его жене, у которых уже было двое детей, мне даже представить страшно.

Мама по-прежнему считала, что лучше неё никто не знает, как правильно воспитывать детей. Даже если дети были нашими. Папа, как и всегда, был полностью с ней согласен, даже если согласен не был.

— Хорошо. Скоро будем дома.

— Давай.

Я убрала телефон в карман.

Дом. Я до сих пор иногда ловила себя на мысли, что называю так пентхаус с видом на океан. Хотя ещё совсем недавно словом «дом» для меня была квартира на Малой Бронной.

Жизнь вообще оказалась странной штукой. Иногда она забирала у тебя абсолютно всё. А потом… Совершенно неожиданно дарила новый дом. Новую страну. И человека… Который переворачивал весь твой мир всего одним словом.

— Мама.

Я посмотрела вниз. Алиса проснулась. Карие глаза сонно моргнули. Она улыбнулась и в эту секунду стала удивительно похожа на меня.

— Доброе утро, зайчонок.

Алиса сонно потерла глаза маленьким кулачком, потом протянула ко мне руки.

— Ма…

— Иди ко мне.

Я легко подхватила её на руки. Она сразу уткнулась носом мне в шею, ещё не до конца проснувшись. Наверное, именно за такие моменты я и любила утро. Весь остальной мир мог подождать. А эти несколько минут принадлежали только нам. Я поцеловала Алису в макушку. Она пахла детским шампунем, солнцем и чем-то совершенно неуловимым, что бывает только у маленьких детей.

Иногда я ловила себя на мысли, что готова бесконечно стоять вот так. Ничего не делать. Никуда не спешить. Просто держать её на руках.

Раньше я бы, наверное, сама над собой посмеялась. Екатерина Аверина, которая ещё несколько лет назад спокойно могла сорваться на выходные в Милан, улететь с друзьями на Миконос или закончить вечер в каком-нибудь ресторане на Патриарших далеко за полночь.

Тогда мне казалось, что именно так и выглядит идеальная жизнь. Хотя…

— Поехали домой?

— Да.

Я рассмеялась.

— Уже «да»?

Она довольно закивала.

— Да.

Я снова усадила Алису в коляску. Она сразу потянулась к любимому плюшевому зайцу, крепко обняла его и начала что-то серьёзно рассказывать на своём языке. Я не понимала почти ни слова. Но всегда очень внимательно слушала. Наверное, именно так и должны выглядеть самые счастливые разговоры. Без необходимости понимать каждое слово.

От океана до нашего дома было меньше десяти минут пешком. Когда мы только переехали, я несколько недель никак не могла привыкнуть к этой мысли. В Москве, чтобы оказаться у воды, нужно было специально куда-то ехать. Здесь достаточно было выйти из дома.

Папа тогда спокойно сказал:

— Если уж начинать новую жизнь, то начинать её нужно красиво.

И через три недели у меня появились ключи от пентхауса с видом на океан. Он никогда не спрашивал, сколько это стоит. Только один раз поинтересовался:

— Район нравится?

Я ответила:

— Очень.

Он улыбнулся.

— Значит, бери.

Иногда богатые родители умеют говорить о любви совсем не словами.

Лифт бесшумно поднялся на последний этаж. Я открыла дверь квартиры.

— Вот мы и дома.

— Дом!

Алиса сразу оживилась. Я расстегнула ремни коляски, и она тут же ловко сползла на пол.

— Не беги…

Конечно же, побежала. Неуклюже, быстро, звонко шлёпая босыми пятками по светлому деревянному полу. Пересекла всю гостиную и остановилась у панорамного окна. Прижалась ладошками к стеклу. За окном шумел океан.

— Мо-о…

Она показывала куда-то вниз. Я подошла ближе. По улице медленно ехал огромный мусоровоз. Я тихо рассмеялась.

Когда-то мне казалось, что ребёнка, который растёт в пентхаусе с видом на Тихий океан и имеет доступ к любым игрушкам, сложно чем-то удивить. Как же я ошибалась. Самым интересным зрелищем в мире оказался мусоровоз.

— Насмотрелась? Тогда идём завтракать.

Она послушно пошла за мной на кухню. Я поставила вариться овсяную кашу. Пока я раскладывала ягоды по тарелке, Алиса открыла нижний шкаф, затем достала маленькую кастрюлю, деревянную ложку. Потом серьёзно поставила их на пол и начала что-то усердно размешивать. Я улыбнулась. Кажется, обед уже был готов.

Через несколько минут я поставила перед ней тарелку.

— Приятного аппетита.

Она посмотрела на кашу. Потом на меня. Очень внимательно и медленно покачала головой.

— Мам…

Я уже знала этот тон.

— Нет.

Она подошла ближе, обняла меня за ногу и требовательно потянула край футболки вниз.

— Мам…

Я тихо вздохнула.

— Алиса. Мы же договорились. Только перед сном.

Она нахмурилась и еще раз потянула футболку.

— Мам.

— Нет, малыш.

Она несколько секунд внимательно смотрела на меня, будто пыталась понять, серьёзно ли я говорю. Потом нижняя губа предательски задрожала.

— Алиса…

Она громко всхлипнула и через секунду квартира наполнилась совершенно искренним детским плачем. Я опустилась перед ней на корточки.

— Иди ко мне.

Она сразу забралась на руки. Прижалась ко мне всем телом. Продолжая обиженно плакать.

— Я знаю. — Я гладила её по волосам. — Ты очень недовольна. Очень.

Она всхлипнула ещё громче. Будто подтверждая каждое слово. Я невольно улыбнулась.

— Но если мама сейчас сдастся… Мы никогда это не закончим.

Алиса уткнулась носом мне в шею, продолжая тихонько всхлипывать. Я поцеловала её в макушку.

— Господи…

Когда-то я была абсолютно уверена, что самые сложные переговоры в моей жизни — с Никитой Азаматовым. Как же сильно я ошибалась. Потому что напротив него хотя бы можно было использовать логику. У человека весом десять килограммов были совсем другие методы.

И, если честно… Работали они гораздо эффективнее.

Я даже не сразу поняла, что плакать она почти перестала. Зато прекрасно поняла, что если немного добавить трагизма… Шансы значительно возрастут.

— Ах, ты хитрюга…

Я не выдержала и рассмеялась. Она моментально перестала плакать. Подняла на меня совершенно сухие карие глаза и очень внимательно посмотрела, проверяя, сработало или нет.

— Я всё видела.

Она серьёзно моргнула, потом неожиданно улыбнулась. И я окончательно проиграла.

— Всё. — Я покачала головой. — Ты маленький манипулятор.

Я поднялась. Поудобнее устроила её на руках.

— Только пять минут. И это в последний раз.

Конечно же, я врала. Мы обе это прекрасно понимали. Я села на широкий диван у панорамного окна. Алиса сразу успокоилась. Прижалась ко мне, закрыла глаза. Маленькая ладошка привычно легла мне на грудь.

Я машинально убрала с её лба непослушный тёмный локон и тихо выдохнула.

Наверное… Я тоже пока была не готова закончить эту историю. Не потому, что ей было нужно молоко. Его давно можно было полностью отменить, оставляя только обычную еду. А потому что эти несколько минут каждый день принадлежали только нам. Без океана. Без телефонов. Без людей. Без прошлого. Только я и маленькая девочка, ради которой однажды изменилась вся моя жизнь.

Я посмотрела в окно. Внизу всё так же шумел океан. На стеклянном столике завибрировал телефон. Я машинально бросила взгляд. На экране высветилось уведомление одного из российских новостных каналов, на который я почему-то до сих пор была подписана. Я давно обещала себе отключить эти уведомления. Но почему-то каждый раз откладывала. Палец уже привычно потянулся открыть новость. И я вдруг поймала себя на этой мысли. Прошло два года и три месяца. А я всё ещё… Читала всё, что касалось Никиты Азаматова.

Я осторожно провела ладонью по тёмным волосам Алисы. Иногда мне казалось, что именно в такие минуты я сильнее всего понимала… Какое это чудо. Не потому, что она появилась. Потому что когда-то я всерьёз боялась, что могу её потерять.

Я прикрыла глаза. Наверное… Именно поэтому до сих пор так тяжело отпускала грудное вскармливание. Для кого-то это был просто новый этап. Для меня… Ещё одно доказательство того, что она растёт. Что тот маленький комочек, за которого я когда-то тряслась каждую секунду… Уже совсем большой.

Я осторожно убрала со лба Алисы тёмный кудрявый локон. Иногда мне казалось… Что я каждый день смотрю в глаза её отцу. Карие, упрямые, такие же невозможные.

Я невольно улыбнулась. Потом крепче прижала дочь к себе.

Два года назад… Я носила под сердцем ребёнка Никиты Азаматова. Ребёнка… Которого могла потерять в любую секунду.

Иногда я ловила себя на совершенно странной мысли. Я до сих пор не знала… Когда именно появилась Алиса. В тот вечер перед моим свиданием с Михаилом, когда мы снова забыли обо всём на свете. Или позже… В домике у озера, где мы впервые за долгое время просто были счастливы. А может… В одну из тех обычных ночей, когда Никита открывал дверь своим ключом, бросал пиджак на кресло, целовал меня в лоб и говорил: «Я дома.»

Я никогда этого не узнаю. И, наверное… Не хочу узнавать. Потому что тогда пришлось бы выбрать один-единственный день. А мне почему-то казалось… Что Алиса появилась сразу из всех наших счастливых моментов.

Я невольно улыбнулась. Самое смешное… Никита был человеком, который привык контролировать абсолютно всё и именно он терял этот контроль рядом со мной.

Сегодня, глядя на спящую Алису, я понимала только одно. Неважно, когда именно она появилась. Важно… Что с той самой секунды, как врач произнесла слово «беременна»… Я уже не представляла своей жизни без неё.

Я очень быстро научилась жить от УЗИ до УЗИ. Именно так. Не от понедельника до пятницы. Не от выходных к выходным. От одного сердцебиения… До другого.

Каждые несколько недель я снова ложилась на кушетку. Смотрела в потолок и ждала только одного. Когда врач улыбнётся. Когда скажет:

— Всё хорошо.

Каждый раз это занимало всего несколько секунд. Потом я выходила из клиники. Садилась в машину и впервые за день позволяла себе плакать. Недолго, минут пять.

Ровно до следующего светофора. Потом вытирала слёзы, поправляла макияж. И снова становилась Екатериной Авериной. Красивой, спокойной, уверенной в себе женщиной, у которой всё под контролем.

Иногда мне хотелось ему позвонить. Очень. Особенно в те дни, когда становилось страшно. Я доставала телефон, открывала наши сообщения. Долго смотрела на его имя. На фотографию. Потом снова блокировала экран. Нет. Я сама сделала этот выбор.

Наверное, именно тогда я впервые по-настоящему повзрослела. Потому что раньше, когда мне было страшно, всегда находился человек, которому можно было позвонить. Мама, папа, Кристина. Теперь… Я молчала даже с ними. Не потому, что не доверяла. Потому что боялась произнести это вслух. Мне казалось… Если я скажу: «Я беременна»… То сразу следом придётся произнести: «Но я могу потерять ребёнка.» А этих слов я не могла произнести даже самой себе.

Я начала носить только свободную одежду. Женщина, которая ещё совсем недавно могла час выбирать между двумя платьями Том Форд… Теперь часами выбирала свитер.

Чтобы никто ничего не заметил. И всё равно… Каждое утро первым делом клала ладонь на живот. Его ещё почти не было. Но для меня…там уже был целый мир.

В тот день, родители прилетели всего на неделю. Папа давно обещал Артёму приехать, провести время с внуками, наконец-то отключить телефон хотя бы на несколько дней. Мама, конечно, прилетела не отдыхать. Она прилетела проверить, нормально ли питаются все её дети.

Я до последнего надеялась, что смогу не приезжать. Придумать очередную причину. Сказать, что плохо себя чувствую. Что угодно.

Но мама не приняла ни одного объяснения.

— Ты живёшь в двадцати минутах езды от Артёма. Не придумывай.

Я тяжело выдохнула.

— Хорошо. Приеду.

Перед тем как выйти из квартиры, я ещё раз посмотрела на себя в зеркало. Свободный молочный свитер, широкие льняные брюки. Живот уже невозможно было не заметить. Я машинально положила на него ладонь.

— Ну что… Поехали знакомиться с дедушкой и бабушкой?

Я вошла в дом Артёма одной из последних. Из кухни сразу донёсся мамин голос:

— Катя приехала!

Через секунду она уже обнимала меня. Так крепко, будто мы не виделись несколько лет.

— Господи, какая ты худая…

Я улыбнулась.

— Мам…

— Нет, правда…

Она вдруг замолчала. Очень медленно отстранилась. Её взгляд опустился ниже на мой живот. Я увидела, как изменилось её лицо.

— Катя…

В доме стало тихо. Настолько тихо, что даже дети перестали шуметь. Я медленно кивнула. Мама несколько секунд просто смотрела на меня. Потом очень тихо спросила:

— Ты… Беременна?

— Да, мам.

Она закрыла рот ладонью. Я впервые увидела её настолько растерянной. За спиной послышался звук отодвигающегося стула. Папа молча поднялся из-за стола и подошёл ближе. Посмотрел сначала на меня, потом на живот. Ещё несколько секунд ничего не говорил. А потом спокойно спросил:

— Какой срок?

— Двадцать две недели.

Он коротко кивнул, будто просто зафиксировал информацию.

— Врач?

— Хороший.

— Беременность?

Я опустила глаза.

— Нормально, но с угрозой.

Он ничего не ответил. Только ещё раз внимательно посмотрел на меня. Потом произнёс:

— Пойдём.

Я сразу поняла. Разговор будет не здесь. Мы вышли на террасу. Папа закрыл за собой дверь. Несколько секунд молча смотрел на океан, потом повернулся ко мне.

— Кто?

Я сразу поняла, о чём он спрашивает и всё равно сделала вид, что не поняла. Он даже не изменился в лице.

— Кто отец ребёнка?

Я опустила глаза. Молчание затянулось.

— Катя.

Я тяжело выдохнула.

— Не спрашивай.

— Я уже спросил.

Он смотрел на меня спокойно. Слишком спокойно.

— Кто?

Я покачала головой.

— Пап…

— Он знает?

— Нет.

Он нахмурился. Впервые за весь разговор.

— В смысле «нет»?

— Не знает.

Повисла тишина. Он несколько секунд просто смотрел на меня. Потом очень тихо сказал:

— Идиот.

Я подняла голову. Он говорил не обо мне. Он смотрел куда-то мимо.

— Сделал ребёнка… и исчез?

Я сразу покачала головой.

— Нет.

Он перевёл взгляд на меня.

— Тогда объясни.

— Он не исчезал.

— Тогда какого чёрта он не знает?

Я закрыла глаза.

— Потому что я ему не сказала.

Папа несколько секунд молчал. Он смотрел на меня так, будто впервые не понимал собственную дочь.

— Почему?

— Потому что я так решила.

Он коротко усмехнулся. Совсем без веселья.

— Идиотка.

Я резко подняла голову.

— Пап.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты именно идиотка, Катя. Я никогда в жизни не называл тебя так. Но сейчас других слов у меня нет. Ты серьёзно решила, что мужчина не имеет права знать, что у него будет ребёнок?

Я спокойно выдержала его взгляд.

— Этот ребёнок прежде всего мой.

— Нет.

Он сказал это настолько жёстко, что я невольно вздрогнула.

— Он ваш. Обоих.

Несколько секунд мы молчали. Потом он вдруг спросил совсем другим тоном:

— Фамилия.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Какую фамилию получит ребёнок?

— Аверина.

Он кивнул. Будто именно этого и ожидал.

— Отчество?

Я невольно улыбнулась.

— Пап… Мне же не пятнадцать лет. Я на такое не ведусь. Я уже всё решила. Будет Андреевна, в честь дедушки.

Он неожиданно замолчал. Совсем. Я впервые увидела, как у папы дрогнуло лицо. Он отвернулся к океану. Очень медленно выдохнул и тихо сказал:

— Значит… Ты действительно решила растить этого ребёнка одна.

Больше не сказал не слова, но полностью взял на себя особую заботу обо всем.

Беременность всё-таки закончилась. Вопреки страхам. Вопреки диагнозам. Вопреки бесконечным поездкам в клинику. В один январский день родилась Алиса. Три килограмма двести граммов абсолютного счастья. Когда акушерка впервые положила её мне на грудь, я почему-то сразу заплакала. Не потому, что было больно. Хотя… «Больно» — вообще очень слабое слово для всего этого. Но стоило Алисе заплакать… Как всё остальное перестало иметь значение. Я смотрела на неё и никак не могла поверить, что она действительно существует. Она была здесь. Тёплая. Настоящая. Моя.

Наверное, именно тогда я впервые за много месяцев смогла по-настоящему выдохнуть. Мне казалось, что самое тяжёлое осталось позади. Как же сильно я ошибалась.

Первые месяцы с ребёнком оказались совершенно другим испытанием. Я перестала понимать, какое сегодня число. Когда последний раз спала больше трёх часов подряд. И почему раньше считала себя занятой.

Марина наша няня появилась у нас почти сразу после родов. Мама жила со мной несколько недель. Улетала, потом снова прилетала. Папа был уверен, что если купить ещё одну кроватку, ещё один стерилизатор и ещё одну коляску, моя жизнь обязательно станет проще. Не стала.

Потому что, когда в три часа ночи Алиса начинала плакать, ей была нужна не самая дорогая коляска в мире. Ей была нужна мама. Иногда она плакала час. Иногда два. А однажды, кажется, целую вечность. Я сидела с ней у панорамного окна. Кормила. Качала. Тихо напевала какую-то детскую песню, которую сама уже ненавидела. И в какой-то момент вдруг начинала плакать вместе с ней. Не потому, что жалела себя. Не потому, что не любила эту жизнь. Наоборот. Я любила её так сильно, что иногда становилось страшно.

Просто… Бывали ночи, когда очень хотелось, чтобы рядом оказался ещё кто-нибудь. Кто-то, кому можно было бы молча передать Алису на десять минут. Не навсегда. Не на всю ночь. Всего на десять минут.

И именно в такие минуты я думала… Может быть… Мне всё-таки стоило ему сказать. Не ради себя. Ради неё. Потому что это была и его дочь.

Но к утру Алиса обычно просыпалась. Улыбалась своей беззубой улыбкой, тянула ко мне маленькие руки, словно никого другого в этом мире ей было не нужно. И все ночные сомнения куда-то исчезали. Мне снова казалось… Что тогда я всё-таки приняла правильное решение.

Я улыбнулась.

— Видишь…— я осторожно поцеловала её в макушку. — Всё-таки справились.

Алиса уже дремала. Ресницы едва заметно подрагивали во сне. Маленькая ладошка всё ещё сжимала край моей футболки, будто боялась, что я куда-нибудь исчезну.

Я осторожно поднялась с дивана. Медленно, стараясь не разбудить её. За полтора года я научилась делать это почти профессионально. Я наклонилась. Легонько поцеловала её в щёку.

— Спи, моя хорошая.

Тихо прикрыла дверь детской и только выйдя в гостиную, вдруг поймала себя на странной мысли. За последние полчаса я снова прожила почти два с половиной года своей жизни. Наверное… Так будет всегда. Стоило посмотреть на Алису… И память сама возвращала меня туда. Туда, где всё только начиналось.

Я подошла к панорамному окну. Океан всё так же лениво перекатывал волны. Жизнь шла своим чередом. Телефон, оставленный на журнальном столике, коротко завибрировал. Я машинально посмотрела на экран. Еще одно уведомление из российского новостного приложения. Палец на секунду замер над экраном. Я усмехнулась.

— Дура…

И всё-таки открыла новость. Не потому, что надеялась увидеть его. Наоборот. Каждый раз я надеялась, что его там не будет. Но… Каждый раз первым делом всё равно искала глазами одну фамилию. Азаматов. И сама не понимала зачем.