— Тьфу-тьфу-тьфу, — сплюнул Антонов, услышав слова про аварию.

— Все ожидаемо, — пояснил со своего места Флеров, с которым Хлопин начал довольно неплохо общаться. — ТВЭЛ перестал охлаждаться, но энергия внутри все равно вырабатывается. Отсюда и рост температуры.

— Но как же его тогда хранить?

— В воде, — не стал ничего скрывать Флеров, — На другом конце железной дороги для Дровосека есть специальный бассейн с дистиллированной водой.

— С дистиллированной, чтобы не было вторичной активации растворенных элементов?

— Точно. А сама вода выполнит сразу две задачи. Охладит ТВЭЛ и, главное, два метра до поверхности прекрасно защитят от гамма-излучения.

— Защитят-то защитят, — немного сварливо заметил Хлопин. — Но работать-то с таким материалом, тогда как? Ваш Дровосек действительно сумел зацепить трубку диаметром 75 миллиметров, но для того, чтобы проводить опыты на молекулярном уровне его точности никак не хватит.

Старый профессор в глубине души понимал, что радоваться чужим сложностям — это неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Уж слишком тяжело ему было принять скорость изменений, что неслись прямо перед ним. Слишком непохожи были методы Антонова на все, к чему он привык. Масштабы работы, масштабы опасности. Вот как сейчас…

— Сцинтиллятор — 40 импульсов в минуту, незначительный рост нейтронов, — немного монотонно говорила девушка у приборов. — Ионизационная камера — 120 рентген в минуту!

Она закончила так же спокойно, как и начала, но Хлопину было немного трудно поверить в эту цифру. Очень много! Если верить графику на плакате Антонова, то смертельная доза в 400 рентген наберется при таком излучении всего за 4 минуты. И это лишь край топливного цилиндра показался из-за края графитовой защиты, которая все это время принимала на себя этот страшный удар. Стоящий рядом Курчатов тоже все понял и побледнел.

Кажется, он, несмотря на то что больше времени проводил с Антоновым, до конца не представлял, с какой силой они имеют дело. И как обычный студент мало того, что смог все это предусмотреть, так еще и собрал прототип, где не дал ни капли заразы вырваться наружу? Хлопин по-новому посмотрел на замершего у стекла парня. Представлял ли тот с самого начала, в какое опасное дело лезет, какую ответственность на себя берет? Впрочем, сейчас точно представляет, и он точно на своем месте.

Не успел Хлопин сплюнуть, чтобы не сглазить в такой ответственный момент, как свет в зоне реактора сменился с обычного на красный.

— Остановить подъем! Проверить датчики! — Антонов отодвинул свою помощницу и сам встал к микрофону.

Мгновения тишины.

— Сработал предельный выключатель! — ответ прилетел практически сразу, и мозг Хлопина мгновенно вышел на полные обороты.

Ему самому такие штуки были не нужны, но про предельные выключатели он слышал. По факту обычный динамометр, который подключен к лебедке и отслеживает прикладываемое усилие. Если оно начало расти, прибор отключает питание, чтобы ничего не повредилось. Вот только если оно начало расти, значит…

— Температура — 180 градусов, алюминий повело, ТВЭЛ прихватило в графите, — Антонов на мгновение повернулся к наблюдателям, а потом, словно ничего и не случилось, снова включил микрофон. — Работает по протоколу 8-Б!

Хлопин сглотнул от волнения. Механическое повреждение оборудования — это последнее, что лично он учел бы в опыте. Не из-за безалаберности, а просто из-за того, что как ученый привык работать с миллиграммами вещества, когда о таких проблемах чаще всего и речи идти не могло. А тут… Не лаборатория, а завод какой-то! И судя по номеру протокола Антонов был готов не только к этой неприятности.

Хлопин сам не заметил, как подошел поближе к окну, чтобы получше рассмотреть, как именно молодые ученые будут спасать ситуацию. Вот только до этого его глаз успел зацепиться за показатели на приборах. Выросла не только температура ТВЭЛа, излучение тоже дошло уже до четырех сотен рентген, грозя самым печальным исходом уже не за четыре, а за одну минуту. И такая близкая смерть невольно заставляла пальцы дрожать.

Причем не только у него! Хлопин видел, как напряжена девушка за приборами: не отводит от них взгляда, спина прямая, словно доска, но сжатые в кулаки руки и закушенная губа подсказывали, что и она волнуется. Тем временем Дровосек снова вернулся на позицию перед реактором и поднял второй манипулятор. Хлопин прищурился, чтобы точно не пропустить хитрости, которая должна была спасти в столь непростой ситуации. У самого него ответов не было. Любой реагент для смазки может повредить как топливный цилиндр, так и графит, запустив цепочку изменений и излучений от новой группы веществ. Механическое расширение канала повредит графитовые блоки, что в свою очередь могло нарушить реакцию и в других ТВЭЛах. А еще пыль, и снова излучение.

Хлопин определенно не видел решения.

В этот момент правый короткий манипулятор Дровосека потянулся к поврежденному ТВЭЛу, захватывая его вместо отстегнутого троса, а левый… Хлопин не сразу в это поверил. Левый размахнул и ударил по атомному реактору, как порой стучат по мотору, что не хочет заводиться. Ладно, не так сильно! Но все равно это было так чуждо, так непривычно для лабораторного подхода, но в то же время это что-то ему напоминало. Точно! Однажды он был в госпитале на экскурсии, и там как раз проводили экспериментальную установку протеза, заменяя поврежденную кость куском кобальт-хромового сплава. И вот штифт для фиксации будущего протеза тогда точно так же неэстетично и непривычно для работы с человеческим телом забивали в кость молотком. Тот эксперимент прошел успешно, сейчас же…

— Как вы видите, на левом манипуляторе у нас специально для подобного случая стоит резиновое покрытие, — Антонов что-то увидел и немного расслабился. — Несильные ритмические удары создают вибрации, которые в свою очередь разрушают статическое трение. Одновременно оператор пробует повернуть ТВЭЛ на 1–2 градуса по часовой стрелке…

Антонов не договорил, потому что приборы снова вспыхнули резко выросшими значениями излучения. Только на этот раз это был хороший знак: топливный цилиндр поднялся на пару сантиметров, преодолев место, где недавно застрял. Дровосек провел в опасной зоне еще три минуты, пока вернувшийся кран не подхватил у него цилиндр, и снова началось медленное аккуратное вытягивание стержня.

— А почему сразу его просто не потащили посильнее? — Хлопин воспользовался паузой и решил до конца разобраться в этой нестандартной для него ситуации.

— Была бы, конечно, вероятность, что вытащим, — ответил Антонов. — Но был бы немалый шанс и, что трос оборвется — он не такой и толстый. Или слетит головка цилиндра. И тогда бы он просто рухнул вниз, почти наверняка, повредившись окончательно и расплавив низ реактора.

— Молотком стучать надежнее, — фыркнул Хлопин.

— Скорее, киянкой, — усмехнулся студент. — Кстати, кажется, нам повезло увидеть настоящую красоту.

Он указал в сторону поднятого ТВЭЛа. Впрочем, все собравшиеся и так уже смотрели на него. Хлопин оценил радужные разводы окислов на его поверхности, и то самое свечение, которое Антонов назвал красотой. Им действительно повезло: воздух из-за мощных весенних паводков был достаточно влажным. Настолько, что вся местная вентиляция не могла с ним до конца справиться, и они могли своими глазами увидеть процесс его ионизации. Или, если говорить языком простых смертных — красивое светло-голубое сияние.

— Излучение 500 рентген в минуту, температура 180 градусов, — работа тем временем не прекращалась.

Вытащенный из реактора ТВЭЛ медленно доехал до державшегося до этого в стороне Дровосека. Тот как раз снова пустил в ход свои манипуляторы, чтобы открыть крышку грузового свинцового отсека. Пара минут, чтобы опустить туда топливный цилиндр, закрыть его и… Показатели излучения начали резко падать.

— Вот и все, — Флеров вытер пот со лба. — Виктор, а может, ура крикнем?

— Рано еще, — Антонов грозно покачал головой, но глаза его улыбались. — Сначала опустим ТВЭЛ в бассейн, потом вернем крышку, снова запустим реактор, и вот тогда…

Хлопин на время выпал из обсуждений. Реактор и электричество — это, конечно, было любопытно, но его гораздо больше интересовала химия. Что будет дальше? Как именно Антонов с Курчатовым собираются вытаскивать новые элементы из облученного урана? Вот она настоящая наука, настоящая задача для разума!

* * *

Стою. Ноги затекли, спина просто умерла, но мы все сделали! Вытащили ТВЭЛ, где уже должно было накопиться несколько миллиграммов смеси нептуния-плутония. Теперь ждать. За три дня распадутся самые яркие и короткоживущие йод и барий. Кажется, мелочь, но излучение сразу упадет в сотню раз. Потом пара недель, и придет черед изотопов средней живучести. Минус лантан с церием, еще немного йода, и излучение рухнет еще раз в десять. Хорошо же? Хорошо, но мало. Останутся долгоживущие изотопы стронция и цезия — этим, чтобы пройти период полураспада нужен уже месяц, лучше три. Именно поэтому во времена Манхэттенского проекта плутониевые ТВЭЛы раскрывали сначала через 90 дней, потом спешка, эффективность, и срок урезали в 3 раза. Как пойдет у нас? Пока не знаю, но, что радует, Курчатов, кажется, придумал, как бы наш плутоний потом вытащить наружу и отделить от всего.

Вон сейчас делится этими идеями с Хлопиным, которому, если Игоря Васильевича все-таки утащат в Москву, этим и заниматься. Я прислушался к разговору.

— Это же ваше собственное правило. Радиоэлемент соосаждается с осадком, если образует с ним труднорастворимое соединение. Для радия вы используете сульфат бария, а для Лениния подойдет висмут-фосфат.

— А вы учли, что нам нужно соединение с тем же типом кристаллической решетки?

— Ну, элемент 94 еще никто не видел, но, если чисто теоретически — у нас есть торий, элемент 90. Он осаждается фосфатом, по идее и нам это подойдет. А висмут должен будет подойти по радиусу иона, но опять же без практики пока ничего точно сказать нельзя.

— Это точно, — нашел, с чем согласиться, Хлопин. — Нужна практика! Уже не терпится попробовать. И спасибо, что пригласили присоединиться.

Я отвлекся от ученых разговоров. Нашли они общий язык, и хорошо. Мне тоже было, чем заняться. После замены ТВЭЛа мы вернули на место крышку реактора. Только не старую, а, пользуясь моментом, подготовили новую. С новыми же биметаллическими клапанами и сильфонами, которые должны были решить наши проблемы с охлаждением. И вроде бы все встало на свои места, я отдал команду отслеживать любые движения излучения в ближайший час. Если обойдется без странностей, будем снова запускаться. А пока…

Не принято уходить с мостика в такие моменты, но иногда нужно. Я спустился в общий коридор и прямо на выходе из душа поймал Игоря Гоглидзе. Парень выглядел немного всклокоченным, его уже ждали медики, чтобы взять все возможные анализы и выкачать побольше русской кровушки.

— Игорь Сергеевич, — я опередил всех и первым подошел к оператору Дровосека.

— А? — тот еще до конца не отошел от работы в реакторной зоне. Ничего опасного, но нервы подобное напряжение выносит на раз.

— Вы знаете, что мы все работаем с очень опасными веществами? Работаем так, чтобы опасности не добрались до товарищей и особенно до обычных гражданских. Тем не менее, возможны эксцессы. Моменты, когда все не предусмотришь.

— Вы предусмотрели, — немного нервно оборвал меня Игорь.

— Повезло. Тем не менее, это была нестандартная ситуация. Вы знали об этом, знали об опасности, но все равно рискнули и, главное, сделали все, как и должны были сделать. Лично для меня этот случай ничем не отличается от тех, когда солдаты бросались грудью на амбразуру пулемета, чтобы прикрыть товарищам и дать им шанс взять позицию. Вы — герой, Игорь. И я рад, что вы есть в нашей команде.

Я крепко пожал парню руку, а потом, оставив среди по-новому взглянувших на него медиков, поспешил назад.

— И зачем было нужно все это представление? – тут же начала пытать меня шиза. — Между прочим, именно этот Игорь помогал Смирнову в его делишках. Да и тебя он не очень любит. Ты же читал ту ругательную статью про запуск «Ямы»: там были Покровский, Кудрявый и… он.

— Все верно.

— И чего замолчал?

— Сама догадаешься?

— Не хочу, — лениво потянула шиза. — Просто расскажи.

Я на мгновение замер перед дверью в рубку.

— Ну смотри. Мы знали, что парень немного мажор — пусть и не общается с папой из НКВД, но все остальные это помнят. Мы знали про его неприязнь, и пока неважно, откуда она вылезла. И вот вопрос: помогая Смирнову угробить себя и, возможно, весь проект, он это делал просто развлекаясь, потому что привык жить без оглядки на последствия, или все осознавая, претворяя в жизнь циничный и просчитанный план? Недавняя его заявка на карьеру в комсомоле подкинула гирю на сторону расчетливого ублюдка.

— И ты пустил такого человека к реактору?

— Самоубийцей при этом он не казался, так что громить что-то мне назло ценой жизни он бы не стал. А вот его поведение в зоне реактора было очень интересно.

— Смирнов с ним уже общался? — заинтересовалась шиза.

— Да. На всякий случай попросил сдать анализы и заодно рассказал по какой тонкой грани они прошли.

— То есть, он, как ты и сказал ему в лоб, все знал про излучение, возможность смерти и… Не испугался пойти до конца. Не из-за храбрости или тупости, не под влиянием момента, а потому что смог взять свои яйца в кулак.

— Давай без пошлостей.

— Момент был подходящий. Значит, парень не только хорошо отработал, но и доказал, что не сволочь. Остались легкомысленность и нелюбовь к тебе.

— На последнее вообще плевать, а первое… Возможно, для главы практической группы некоторая безбашенность — это не минус, а необходимое условие.

Я открыл дверь, вернулся в рубку и снова включился в работу. Проверка всех систем, вопросы, ответы. Через два часа я пожалел, что у меня нет в голове личной системы охлаждения — мозги прямо-таки плавились, но главное, мы довели дело до конца. ТВЭЛы оказались в бассейне, старая крышка блока в отдельном контейнере, а реактор снова заработал, запустив самоподдерживающуюся реакцию. Причем с доработанными клапанами система охлаждения уже не доставляла проблем, и мы без проблем довели разницу температур до возможности выдать на выходе когда-то обещанный Жданову мегаватт.

Без генератора, конечно, было еще не то. С другой стороны — реакция шла с большим размахом, а значит, и плутоний мы нарабатывали немного быстрее. Кажется, это судьба мирного атома — выходить на свет из солдатской шинели.

* * *

Сегодня был сумасшедший день, но, несмотря на кучу работы, проделанной в «Яме», еще ничего не было кончено. Закончил тут, поехал в Ленгорсовет. Необходимость тратить время на дорогу пешком, на трамвай, с одной стороны, раздражала, а с другой, помогала успокоиться и переключиться. В голове сначала крутились мысли о реакторе: как все можно было сделать лучше или, наоборот, загнать в самый настоящий тупик. А потом, нет-нет, но мозги переключались на вид за окном. Или взгляд цеплялся за чью-то улыбку — какая-то совершенно неизвестная мне девушка радовалась весне, и на пару мгновений я мог и вовсе забыть о работе.

Самое то, чтобы сбросить напряжение.

— Ты, кажется, забыл, как на самом деле сбрасывают напряжение, — подленько хихикнула шиза. — Может, пора отпраздновать победу? Ирка тебе не откажет.

— Пользоваться тем, что она напридумывала?

— Можно забыть про романтику и цинично сделать предложение Романовой. Ей понравится такой подход.

— Ну, хватит!

— А что? Мне, может, тоже не хватает красоты и нежности? Не хочешь портить отношения с теми, кто тебе нужен по реактору? Хорошо! Давай углублять отношения с твоей новой утренней знакомой. Как ее, Софочкой?

— Я не буду отвлекаться на такие глупости! — отрезал я.

Шиза любила выводить меня из себя, и сегодня у нее получилось. Возможно, настолько удачно из-за того, что я иногда и сам думал на эту тему… Нет-нет-нет! Я решительно тряхнул головой, прогоняя все лишнее. Я здесь по делу, меня ждет Попков, который, как и обещал, нашел мне мастера по котлам. В смысле по системам водяного охлаждения ТЭЦ, и теперь со знающим человеком можно будет разобраться в реальных сроках, как быстро мы сможем протянуть водяной контур в «Яму» и запустить от него полноценный генератор.

На входе в Мариинку со мной вежливо поздоровалась охрана, и я уже хотел было побыстрее проскользнуть к Петру Сергеевичу, как меня перехватили. Незнакомый мужчина с тощей седой бородкой ловко ухватил меня за руку и уставился прямо в глаза.

— Мы знакомы? — я освободил свою конечность.

— Пока нет, но я вас искал.

— Кто вы?

— Профессор Арбузов.

— Прошу прощения, но я вас не понимаю.

— Вы правы, я немного спешу, — мужчина ловко поправил прическу, — Я видел вас с утра с Софочкой, и это правда, что вы собираетесь пожениться?

Шиза зашлась гомерическим хохотом.