«Уважаемая Дарья Николаевна!

Пишу тебе из вольного ганзейского города Гамбурга. Извини, что не писал раньше – не было настроения. Уж слишком сильно болтало нас в море.

Да, закончу рассказ о происшествии, который начал в предыдущем письме. Блан оказался крепкой собакой – уже через день бегал, будто ничего и не было. Жак извинялся, изучил останки кролика, сказал, что тушку отравили свинцом. Ещё Жак помог найти бродяжку, но с него спрос невелик: дали кролика, дали грош и обещали ещё три гроша, если он сможет продать мясо для собаки. Ему и грозили, и сулили денег, но он не запомнил заказчика. „Укутан в плащ, как прокажённый, я даже испугался сначала. И оброс седой бородой, еле глаза видны“.

Антуанетта умно заметила, что прежде два раза нападение сорвалось из-за пса, вот его и решили убрать. Теперь она кормит его сама, из рук. Или я. Я – даже чаще. Он такой умный, этот Блан, жаль, что ты его не увидишь. Он понял, кто спас ему жизнь, и теперь постоянно лежит у моих ног и смотрит на меня. Антуанетта сначала дулась, потом перестала.

Жак по-прежнему считает, что охотятся на него. Решил, что этот седой бородач – тот самый Жиль, беглый ученик, который украл териак. Мол, его нанял старейшина Во и послал по следу. Мы старались не смеяться – ведь тогда пришлось бы сказать, что на самом деле охотятся за оруженосцем.

В море нас покачало изрядно. Даже Бертран, хоть дважды переплывал Средиземное море, еле ходил. Но всё равно спускался в трюм, смотреть, как привязан его конь, чтобы не повредился. Я и Антуанетта помучились, а Жак даже написал на вощёной табличке завещание. Правда, потом стёр.

Вольный город Гамбург отличается от Парижа. Это настоящая городская республика, подчиняется только императору, но тот живёт далеко. Ни рыцарь, ни граф не проскачет по улице, а пойдёт с конём в поводу. Люди одеты просто, но оборванцев почти не встретишь.

На улицах пахнет не жареными орехами, а селёдкой. Законы здесь суровые. Например, пойманных пиратов заставляют влезть в маленькую сельдяную бочку, а всё, что остаётся выше края, рубят мечом.

Ещё я заметил, что Париж всё же был римским городом Лютецией. Об этом напоминали и формы мостов, и акведуки. А в этих краях римляне не бывали.

Остановились мы не в гостинице, а в госпитале. Оказывается, они есть почти во всех европейских городах. Это не больница, а, скорее, дом для странников, больных и усталых. Все могут здесь отдохнуть, а больные ещё и лечатся. Денег с постояльцев не берут, но от пожертвований не отказываются. Само собой, содержат госпитали монахи.

Нам достались „палаты люкс“ – специальная категория для путешествующих верхом, с обязательным пожертвованием. Есть и палаты для путешествующих монахов, и общие. Я всё осмотрел. Общая палата – огромный зал человек на тридцать и общие кровати – на трёх-четырёх человек сразу. Причём, общая палата – и для мужчин, и для женщин, только с перегородкой. Странника и кормят, и осматривают, и моют, и переодевают. Конечно, лежать в общей палате – радость небольшая. Но тот, кто долго брёл мокрый и голодный, радуется.

Завтра сухим путём отправляемся в Любек, это уже Балтийское море. Плыть мимо датских берегов было бы долго, да там и пираты пошаливают, на которых бочек не хватило.

Жак, было, примерился остаться в Гамбурге и стать аптекарем. Но выяснил – раз это имперский город, значит, без диплома, полученного в Салерно, аптекарствовать здесь нельзя. Поэтому он по-прежнему путешествует с нами.

* * *

Вика Топорова стояла на пороге и щёлкала большими ножницами.

– Виктория, это очень плохая шутка, – спокойно, точнее стараясь, чтоб вышло спокойно, сказала Дашка.

– А это не шутка, – улыбнулась Вика. – Это продолжение творческого вечера. Сейчас мы устроим небольшую творческую парикмахерскую с видеоотчётом. А ты, солнышко, будешь в главной роли.

– Может, хватит? – Даша побледнела, но всё ещё говорила спокойно.

– Что „хватит“? Ничего ещё не началось, – пощёлкала ножницами Вика. – Программа у нас такая. Сначала я уберу с твоей головы лишнее, а ты пока можешь разучить текст.

Вот он, на листочке, уже распечатан. Ты его прочтёшь, а мы запишем на камеру.

– Какой текст? – тихо спросила Даша.

– „Я – Дарья Соколова. Мне сделали авторскую причёску по моей настоятельной просьбе для спектакля „Лысая принцесса“. Я захотела проветрить голову и попросила друзей убрать с неё лишний волосяной покров. Спасибо вам, друзья, за то, что вы выполнили мою просьбу“.

Дашка в ужасе и изумлении взглянула на Вику.

* * *

„Дорогая Дарья Николаевна!

Я пишу тебе из страны, что по соседству с Россией, – из Эстонии. Или Эстляндии.

Тебе, наверное, интересно, как я плыл в Ливонию, а оказался в Эстонии. Сейчас расскажу.

Мы добрались посуху до Любека и продолжили путь по воде. Балтийское море оказалось добрее Северного, нас почти не укачало. Пираты есть и в этих морях, поэтому мы шли эскадрой из пяти кораблей. На каждом были дворяне, рыцари и простолюдины, готовые воевать с язычниками. Все они немцы; я благодаря хронокомпасу оказался переводчиком. Народ воинственный и не слишком симпатичный.

Пришли в Ригу, точнее причалили у небольшого посёлка в устье Даугавы, подле нового монастыря. Прямо у причала узнали, что большая война предстоит на северо-востоке, в Эстонии. Фогт датского короля, наместник страны, сообщил, что предстоит поход на русский город Дорпат, также называемый Юрьев[11]. Крестоносцы решили не разгружаться и дойти морем до Реваля – так тогда назывался Таллин.

Меня эта идея не обрадовала – не хотелось видеть, как Бертран будет рубить наших, а он это умеет. Но Бертран меня успокоил. Он сказал, что по опыту Святой земли войны бывают чаще, чем сражения, и когда мы приплывём, скорее всего, уже заключат мир, после чего меня отошлют к нашим.

Возразить было нечего. Убедить его, что я русский из другого столетия, мне бы не удалось.

И мы продолжили путешествие по Балтике. Попутчики-немцы веселились, радовались, что сейчас только июнь, канун Иванова дня, и можно ещё до Рождества взять Новгород и вернуться. Бертран тихо посмеивался над ними, говорил, что это в основном портовое отребье, решившее пограбить язычников. Впрочем, по отдельным речам шепотком я понял, что многие из этих парней готовы взяться за разбой прямо в порту.

Таллина, как и Риги, ещё не существует. Есть крепость на холме, из которой удобно одновременно наблюдать и за Балтикой, и за Финским заливом, а также причал у подножия и десятка три-четыре домиков. Это земли датского короля, но почти все, кто нам попадается, – немцы. Они пьют пиво в тавернах на берегу и ждут, пока их возьмут управляющими в усадьбы – надзирать над эстонцами. Идти в битву и приблизить этот час хотят не все.

В последний день плавания штормило, и Антуанетту укачало. Ей немножко нездоровится даже на берегу, поэтому Бертран оставил её в доме, снятом нами, под охраной Блана. Сам он вместе со слугами пошёл в Верхний город представляться фогту.

Жак, всё ещё в мечтах о своей аптеке, отправился бродить по берегу и уговорил меня пойти с ним. Я пожелал Антуанетте выздоровления, погладил Блана и пошёл.

Сейчас мы гуляем по небольшому рынку у причала. Точнее, это площадь, образованная тремя тавернами. Ещё светит солнце, но торговля почему-то не идёт. Жак стал расспрашивать капитана ганзейского судна, который допивает пиво, сидя на дубовой колоде вместо табурета.

– Почему не торгует рынок? Так ведь поздно уже, купцы скоро лягут спать. Не смотрите на солнце, здесь такие удивительные края, что ночью можно играть в кости без свечи. Говорят, зимой здесь будет тускло даже в полдень, но я зимой не плаваю.

И тут, Дашка, я начал понимать, в чём дело. Ведь Таллин на той же широте, что и Петербург, здесь белые ночи.

И ещё что-то важное пришло в голову, но Жак меня перебил – стал расспрашивать, есть ли смысл открывать здесь аптеку. Капитан рассмеялся:

– Не дождёшься пациентов, парень. Здесь раны заливают медвежьим жиром, а от внутренних болезней лечатся травами, собранными в ночь перед Ивановым днём.

И я вспомнил – сегодня будет самая короткая ночь в году.

Дорогая Дарья Николаевна, к нам мчится Блан. То ли его послала Антуанетта, то ли он проявил инициативу. До следующего письма“.

* * *

Антошка погладил пса:

– Ах ты, негодник! Почему убежал, соскучился по мне?

Блан сел, озорно глянул, будто хотел сказать: именно так!

– Солнце точно за гвоздь зацепилось, – сказал Жак. – Висит над морем, не хочет садиться.

Блан вскочил, пробежал немного вперёд. Мальчики увидели Бертрана, спускавшегося с холма на коне. Пёс обежал вокруг, виновато взглянул на рыцаря: бросил дом, умчался искать Антошку.

– Антуан с вами? – спросил рыцарь, и Антон в который раз вспомнил, что Жак не знает главной тайны похода.

– Нет, – ответил Жак. Бертран покачал головой:

– Нас здесь ждут. Сегодня утром кто-то уже расспрашивал фогта, не приплыл ли рыцарь Бертран де Мереваль. Пойдёмте скорее.

Конь затрусил, мальчишки помчались следом. То ли оттого, что долгий холодный летний вечер нагонял тоску, то ли ещё почему Антошке стало немного неуютно.

Лишь возле дома Бертран вырвался вперёд. Спешился перед дверью, вошёл…

И немедленно выскочил. Оглянулся по сторонам…

– Эй, герр рыцарь, – раздался пропитый голос, – один медяк на пиво, и я расскажу, что видел.

Бертран подскочил к гуляке, привалившемуся к забору. Антон никогда ещё не видел рыцаря в таком гневе. Не прошло и секунды, а острие меча елозило по шее бродяги.

– Говори, не то один удар…

– Эх, герр рыцарь. Вашего парня утащили.

– Кто, куда?

– Четыре других парня. Там, в двух лигах, сожжённый посёлок эстов, не весь сожжённый, несколько хибар осталось. Туда повели.

* * *

– По-моему, наш Антоша входит в подростковый возраст, – задумчиво сказал дядя Лёша. – Начал остро реагировать, обижаться по пустякам.

Ему никто не ответил. Историк Иван Анатольевич слишком мало знал Антошку, чтобы иметь какое-то мнение. Он по-прежнему сидел в кресле и делал какие-то заметки в электронном планшете. Надеялся, что Антон вернётся и покажет ему наглядную разницу между дромонами и моносиклями. Быть может, думал, что тот отправился в прошлое за дополнительными впечатлениями. Что касается мастера Лукьянова, то он, как обычно, не расслышал.

Поэтому дядя Лёша говорил сам с собой. Надо же было как-то себя успокоить. Хотя тоска всё сильнее заливала душу. Десять раз его рука тянулась к айфону – позвонить брату, сообщить, что его сын исчез. Но он не решался. Ведь ему пришлось потратить четыре вечера, чтобы уговорить Антошкину маму. Он снова и снова повторял ей: найдена замена, в следующее путешествие отправится профессионал. Но чтобы передать ему хронокомпас, нужно, чтобы Антошка надел Прибор на руку – только один раз, ненадолго и под присмотром.

На самом деле всё было чуть-чуть сложнее. Для усовершенствования Прибора и продолжения эксперимента требовался государственный грант. Значит, надо представить максимально полноценную заявку с отзывами известных историков о том, как хронокомпас помог разрешить сложный вопрос. Нового путешественника предполагалось направить в Южный Китай эпохи государства Мин. Но китайская история мало кому известна, а Рим и Византия у всех на слуху, включая тех, от кого зависят гранты.

Поэтому дядя Лёша и попытался получить востребованную информацию, пока Прибор не переключился на нового пользователя. И вот – ни Антошки, ни хронокомпаса…

Дядя Лёша выругал сам себя за душевную чёрствость. Снова взял в руки мобильник, коснулся экрана напротив слова „Брат“. И тотчас же нажал отмену.

Посмотрел на мастера Лукьянова. Может, ему придёт в голову какая-нибудь умная идея?

Мастер Лукьянов взглянул на старые механические часы, трижды забытые им в кармане брюк перед стиркой и трижды починенные после этого.

– Странно. В Риме он был двадцать минут. В Византии – двадцать пять. Сейчас отсутствует уже сорок. Задержался мальчик. И, главное, непонятно, где задержался.

– Спасибо, утешил, – тихо сказал дядя Лёша.

* * *

Бертран не потратил и секунды, чтобы укорить кого-нибудь – даже Блана. Он забежал в домик, вынес кольчужную перчатку оруженосца, протянул псу, виновато сидящему у ворот. Тот понюхал, вскочил и помчался на окраину посёлка.

„Ведь он не ищейка, а волкодав. Какой умница!“ – подумал Антошка.

Мулов продали ещё в Антверпене и, кроме боевого коня Бертрана, привели рыжего жеребца слуги Мишеля. Бертран и Мишель вскочили в сёдла, слугу Пьера послали в замок сообщить о похищении оруженосца.

Жак по привычке вскочил на коня сзади Мишеля. Антон взглянул на Бертрана – можно? Тот кивнул.

Как же вскочить в седло без стремени? Антон огляделся по сторонам в растерянности и отчаянии. „И не стыдно было над Жаком смеяться?“ – самокритично подумал он.

– Садись или оставайся, – коротко сказал Бертран.

Антошка закусил губу, влез на яблоню, повис на толстой ветке. Бертран что-то скомандовал коню, тот попятился назад, и Антон почти мягко уселся позади рыцаря, успев ухватиться за пояс.

Если бы скакали, свалился бы сразу. Но обгонять собаку было нельзя, а Блан бежал, принюхиваясь.

– Что за чудная страна! – сказал Мишель, ехавший рядом. – Должна быть ночь, а светло, как днём.

Ночь, а светло, как днём… Только когда ночь станет днём…

Антошка вспомнил обет Бертрана.

* * *

– Я же всё всем расскажу, – повторила Дашка.

– Вот дурочка, – усмехнулась Вика, подошла и слегка щёлкнула Дашку по затылку. – Ты про нас расскажешь, а мы тебя покажем. Разместим на всех ресурсах. „Ужасные забавы подростков! Принудительная парикмахерская для одноклассницы! Лысая принцесса! Чудо в перьях без волос!“ – продекламировала она возможные названия роликов.

– О, кстати, – сказал О-Кстати, – и вправду можно голову клеем полить и посыпать перьями.

– Тебя из школы исключат, – еле сдерживая крик, сказала Даша.

– С моим-то папашей? Тебя раньше исключат, – усмехнулась Вика. – А если и исключат.… Ну, перейду в другую школу, мне не привыкать. А ты, где бы ни училась, будешь звездой Интернета. Да тебя на улице будут узнавать, пальцами тыкать. И твои родители заложат квартиру, чтобы сделать тебе пластическую операцию, лицо изменить.

– О, кстати, – сказал О-Кстати, – есть и песенка для этого клипа:

Даша не выдержала и взвизгнула.

* * *

– Неужели они перепутали меня с ним? – в очередной раз повторил Жак.

– Тихо! – коротко оборвал его Бертран. Пёс, бежавший впереди в двадцати шагах, остановился. На отшибе стояла одинокая хижина.

– Ветер в нашу сторону, – повторил Бертран. – Но всё равно, тихо.

„Тихо и поскорее“, – подумал Антон, спрыгивая с коня. Рыцарь протянул ему короткий клинок Антуанетты. „Молодец, не забыл“, – подумал Антошка.

Солнце уже село, но было светло. От зарослей ив до избушки оставалось тридцать шагов.

– Я первый. Ты за мной. Мишель заходит с другой стороны, – сказал Бертран. – Меня не обгонять.

И пошёл к домику лёгким, пружинящим шагом по песку. Рядом тихо шёл Блан.

– Вы притащили не того мальчишку! – хронокомпас донёс до Антона раздражённый голос незнакомца.

– Взяли того, который был, – послышалось в ответ.

Дальше Антошка не слышал, потому что Бертран ринулся вперёд и высадил дверь латным плечом. За ним прыгнул Блан.

За ним вбежал Антошка, но к этому времени битва уже закончилась, и он так и не увидел Бертрана в бою. Один разбойник корчился у порога, держась за живот, другой валялся чуть подальше. Кто-то успел прыгнуть в окно – с ним разбирался Мишель. Ещё один разбойник лежал посередине хижины – над ним стоял рычащий Блан.

У стены стояла связанная Антуанетта.

– Со мной всё хорошо, – крикнула она.

Ещё один негодяй поступил разумней всех: сразу встал на колени. „Тогда же не знали команды „лицом к стене!““ – подумал Антошка. Ему было и радостно, и противно: он впервые увидел кровавую средневековую заваруху.

В избушку вошёл Жак.

– Вы люди старейшины Во? – спросил он. И вдруг подошёл к негодяю, стоявшему на коленях, сдёрнул капюшон с его головы.

– Господин Жиль? Вы по-прежнему охотитесь за териаком или за панацеей?

Беглый помощник мэтра Венана покачал седой головой:

– Нет. Мне нужно привезти в Париж юного пророка.

* * *

„Дорогая Дарья Николаевна!

Вокруг меня белая ночь, а мне и радостно, и стыдно.

Почему стыдно? Два месяца я был уверен, что защищаю Антуанетту, которую преследуют инквизиторы или крестоносцы из Лангедока. Оказывается, всё это время преследовали меня.

Расскажу по порядку. Негодяй по имени Жиль, надеясь сохранить жизнь, рассказал нам всё. Жак был прав и не прав. Его действительно постоянно выслеживали, но не люди старейшины Во, а Жиль. Бедняга почти сошёл с ума. Он мечтал выследить Жака и узнать настоящий секрет териака. В ту самую первую ночь именно его напугал Блан, когда он хотел подкрасться к Жаку, спящему возле лестницы, и порыться в его сумке.

Потом Жиль оказался в таверне „Рука сарацина“, когда я нечаянно напророчил про тамплиеров. Рыцарь-тамплиер ничего не видел, а оруженосец ничего не понял. Но Жиль потом подошёл к ним, сказал, что этот странный мальчик, то не понимающий по-французски, то говорящий на нескольких языках, живёт в доме мэтра Венана. Возможно, он бессмертный пророк, которого напоили особым лекарством – панацеей. Именно меня дважды пытались похитить: когда ловили летучую мышь и в доме мэтра Венана.

Это делали разбойники, нанятые тамплиерами. Они должны были поймать меня, притащить в свой замок и заставить напророчить что-нибудь ещё. Ух, повезло…

Когда Жиль понял, что обе попытки сорвались из-за Блана, то попытался отравить пса. Он путешествовал за нами в одиночку, но получил от тамплиеров хорошие деньги на дорогу.

Сегодня утром его корабль прибыл в будущий Таллин раньше нашего. Опасаясь, что меня передадут русским князьям, Жиль поспешил нанять местных негодяев, но они по ошибке похитили не меня, а Антуанетту. Вот и всё.

В первую минуту мне было так стыдно, что я был готов поменяться местами с Жилем.

Значит, вместо того чтобы оставить Антуанетту в Париже, Бертран поехал с ней на край света, и она лишних три месяца мучилась в мужской одежде. Нет мне прощения!

Но тут я сообразил: мы видим лицо Жиля без факела.

– Бертран, – сказал я, глядя в глаза рыцарю, – ночь стала днём! Вы освобождены от обета!

Вот, Дашка, как я нечаянно помог людям“.

* * *

– Ещё один визг, – грозно сказала Вика, – и я залеплю тебе рот скотчем.

Даша с ужасом посмотрела на неё.

– Эй, – сказал Фотограф, – перед съёмками необходим балаклавинг.

– Дело, – кивнула Вика, натягивая на голову шапку с прорезями для глаз и рта.

О-Кстати, собиравшийся попасть в кадр, тоже напялил балаклаву. Потом притянул Вику, поцеловал через вязаную ткань.

Дашке показалось: она видит, как целуются палачи.

– Антошка вам устроит, – неожиданно сказала она.

– Ты же сама велела ему не заезжать за тобой, – ухмыльнулась Вика. – Обидела без вины своего трубадура, теперь станешь лысой принцессой.

Дашка опять взвизгнула. Фотограф перевёл камеру на видеосъёмку.

* * *

Все уснули. Не спали только Антошка и Блан. Пёс, ещё не избавившись от чувства вины, сидел у его ног. А может, думал, что хозяйка от него отреклась.

Отчасти так и было. Когда они возвращались, Антуанетта сказала Антону:

– Спасибо тебе.

– За эти мучения и приключения? – грустно сказал Антошка.

– За то, что ты избавил Бертрана от обета. Он любит меня, я поняла это ещё по пути в Париж. Но клятва для него сильнее чувств. Если бы не ты, мы бы не попали в край, где ночь становится днём.

– Я должен ещё кое-что сделать, – сказал Антошка. – Покинуть вас как можно скорее, пока тамплиеры не прислали ещё одного охотника.

– Ты покинешь нас, когда сможешь без опасности отправиться на свою Русь, – шепнула девушка. – Я хочу тебе подарить что-то важное. Блан теперь мой пёс, но…

– Разве можно его дарить? Он же как человек, – удивился Антошка.

– Не дарить. Но он будет охранять тебя – ведь в опасности только ты. И если при расставании он захочет пойти за тобой, я буду рада этому. Хотя, конечно, буду и немного скучать по нему.

Так они дошли до дома. Все свалились спать, лишь Антошка сидел рядом с Бланом. У ног лежал меч – он так и не отдал его Антуанетте. Пёс поглядывал на Антона, часто дышал.

– Давай-ка я попрощаюсь только с тобой, – прошептал Антошка. – Наконец-то у меня появилась достойная мотивация. Самое лучшее, что я могу сделать для друзей, – это убраться от них подальше. И пусть меня будут ругать. И пусть дурочка Дашка злится неизвестно на что, пусть вообще больше со мной не встретится… Кстати, как она там?

Казалось, шёпот стал сигналом для хронокомпаса. Он засветился жёлтым светом.

Антошка оглянулся – все спят. Он чуть повернул локоть, на бревенчатой стене появился жёлтый контур, а в нём картинка.

Дашка, привязанная к стулу. Рядом – Вика Атаманша держит в руках банку масляной краски и кисть. Антошке показалось, что он услышал её голос: „Бременские музыканты“ отменяются. Поставим „Шрека“, будешь играть Фиону».

Что это? Фантазия или правда?

Антошка испугался внезапно и сильно. И так же внезапно жёлтый луч стал синим. И контуры стали синими. А в них – знакомая комната. Картинка в комнате изменилась, но немного…

– Блан, за мной! – не помня себя от гнева, крикнул Антошка…

* * *

– Нет, без скотча не обойтись, – вздохнула Вика. – Ого, она ещё и кусается! Серж, отрежь кусок побольше, сейчас… Ой!

Остальные тоже ойкнули, ахнули и взвизгнули. Промолчала лишь Дашка, хотя её рот ещё не был заклеен скотчем. Она увидела, как на миг комнату залил яркий синий свет. А потом посередине возник Антошка – в развевающемся плаще, странных сапогах, с мечом в руке. И тотчас же синий луч вынес вслед за ним огромную белую собаку. Она замерла у ног Антошки, но её шерсть ещё шевелилась, точно по комнате гулял ветер.

– Палачи, – не возмущённо, а, скорее, уточняюще произнёс Антошка, глядя на закрытые лица.

– Так, спокойно, это глюк, – первым пришёл в себя О-Кстати. – Хозяйка, объясни, что ты налила в коктейль?

– Я глюк, собака – призрак, – тяжело дыша, проговорил Антон.

Как ни странно, О-Кстати не понял издёвки и толкнул Блана ногой. То есть попытался толкнуть.

– Рррр!

О-Кстати рухнул на ковёр. Пёс элегантным движением морды выдрал полштанины, не задев ногу.

Надя и Юля завизжали, перекрывая друг друга.

Антон увидел камеру, направленную на кресло, взял её из рук остолбеневшего Фотографа, поставил на стол. Поднял меч и коротким ударом разнёс в осколки.

– Надо вызвать полицию, – тихо произнёс Фотограф и отодвинулся на два шага.

– Надо! – громко подтвердила Дашка. – А меня развязывать не надо! Пусть увидят и составят протокол.

– Никого вызывать не будем, – прощебетала Вика, придя в себя. – Мы пошутили. Сейчас все разойдёмся. Только надо освободить…

– Отойди, – зло бросил Антошка. Просунул клинок под ремень, потянул, разрезал.

– Холодное оружие, – прошептала Надя.

– Холодное. И очень острое, – согласился Антон, быстро и аккуратно разрезая скотч на руках Дашки. Блан шагнул, лизнул Дашку, та улыбнулась, потрепала пса по голове.

– Где ты такого взял?

– Потом расскажу. Здесь мерзко, пойдём отсюда.

Вика помчалась вперёд, быстро открыла входную дверь.

– Глюк или нет, – задумчиво сказала она, – но ничего не было.

Антон и Дашка не ответили. Зато Блан повернул к ней морду, и она поспешила закрыть дверь.

– Дашка, извини, я всё-таки вернулся за тобой, – сказал Антон, когда они вышли за ворота жилого комплекса. Охранник с интересом посмотрел им вслед, но видимо, привык к чудачествам элитных жильцов. «Ролевики, наверное», – подумал он.

– Антошка, ты откуда такой?

– Если скажу, что из Средневековья, ты мне не поверишь.

– Может, и поверю, если только всё расскажешь.

Антон вздохнул:

– Расскажу. Но сначала позвоню. Не ехать же так в троллейбусе.

Он достал мобильник, включил. Зарядки ещё хватало.

– Дядя Лёша, добрый вечер. Извините, пожалуйста. Вы помните, что обещали Дашу забрать? Я с ней возле её дома. Записывайте адрес.