Ночь выдалась долгая.

Почти все время Фэй, заткнув за ухо перо, просидела в зельеварительном сарае, над «Заметками о природной магии». Вокруг валялись остатки ингредиентов. Сами ингредиенты бурлили в восьми котлах, которые Аргон, готовясь к испытанию, уже отмыл. Совиные перья, полусгоревшая свеча с именинного пирога, камушки с самой высокой горы Солума, упавшая звезда, пойманная, когда она еще светилась, – вот лишь малая часть элементов, которые Фэй с волшебником Западом пробовали смешивать. В основном по прихоти волшебника. В своих же рецептах Фэй руководствовалась записями садовников былых времен, такими древними, что вместо «враг» кое-где писалось «ворог».

– Здесь говорится, что цветы нарцисса издавна ассоциируются с честностью, а их корни помогают докопаться до истины: «Соедините их с соком груши – это поможет вам отличить друга от ворога». Надо заглянуть в оранжерею и собрать там немного нарциссов. И про забудки не забыть.

К великому огорчению Фэй, ящик, где хранился этот обязательный ингредиент, оказался пуст. Она лишь надеялась, что цветы растут неподалеку от входа в оранжерею… Джунгли, по которым сейчас бродит ее отец, достаточно густые, чтобы вместить все магические растения, выведенные за почти две тысячи лет. Среди них можно ходить много дней подряд и не наткнуться на стеклянную стену. А можно несколько недель искать выведенный третьим волшебником Западом фрукт со вкусом тоста с маслом.

Забудки желательно найти побыстрее – времени у Фэй в обрез. Они с волшебником Западом и так потратили кучу времени на то, чтобы сварить жабьи бородавки.

– Фрукты и цветы? – Призрак подлетел к ящику с надписью «Клыки морского змея» и хмыкнул: – Скукотища.

Фэй устало вздохнула.

– Скучно не значит плохо.

– Не согласен! – громыхнув ящиком, волшебник вытащил оттуда зуб размером с небольшую саблю. – А вот в этом есть изюминка!

– Оно в котел не поместится, – Фэй старалась говорить терпеливо, – но вы правы, нам нужен ингредиент из мира фауны. Более плотный, чтобы связать корни нарцисса и грушевый сок.

Ее взгляд скользнул по выстроившимся в углу стеклянным банкам. Зрелище, надо сказать, неприглядное: внутри, в эликсире «Застывалус», мариновались глаза и прочие органы.

– Ладно! Клыки отбросим! – Зуб с громким стуком вернулся в ящик. – А если взять губы ящерицы? Ведь именно уста говорят правду.

– А у ящерицы есть губы? – Фэй посмотрела на ящики под буквой Я. «Ягодный сахар», «Яркое северное сияние», но никаких губ ящерицы. Прочитав эти же этикетки, волшебник Запад нахмурился.

– Готов поклясться, я их однажды использовал…

Фэй знала, что это не так. И она также знала, какой ингредиент лучше всего. Правда выходит из уст, однако рождается она намного глубже.

– Нам понадобится сердце!

– Сердце? – Волшебник Запад замер. – Ну уж нет.

– Почему?

– Фу, гадость.

Однажды в детстве Фэй сказала что-то наподобие отцу, когда тот протянул ей банку с сердцами. Ее собственное сердце тогда затряслось, словно желе. Это как-то неправильно…

«Неправильно? – Папа вскинул бровь. – Смерть – это естественная часть жизни, и когда она наступает, надо извлечь из нее пользу. Лучший способ почтить память умершего существа – по возможности использовать каждую частичку его организма. Позволить ему сгнить – вот что неправильно. Хуже только пытаться забрать жизненную силу, которая нам не принадлежит. Так сделала когда-то Сумеречная королева. Магия, малышка Фэй, действует в обе стороны».

– Ничего не гадость, – возразила она волшебнику Западу, – это неотъемлемая часть рецепта. Сердечные узы свяжут ингредиенты этого эликсира! Смотрите! – Она принялась стремительно, едва не разрывая, перелистывать страницы. – При дистилляции у сердец появляются уникальные свойства. Они полезны для…

– Да кому вообще интересно, что написано в старой пыльной книжке?

Фэй вдохнула поглубже и закашлялась. В одном волшебник Запад прав: книга и правда запылилась.

– Мне интересно, – ответила девочка, прокашлявшись, – и моему папе тоже. И эта книга нужна ему, чтобы заботиться о вас. – Она долистала до последних страниц с рецептами всех зелий волшебника Запада – от «Прощай, седина» до «Застывалуса» и «Оптимизма». Страницы пестрели папиными пометками – рецептами, которые рождались долгими ночами, плодами проб и ошибок.

– Как считаете, кто все эти годы исправлял ваши рецепты? Магия?

Волшебник Запад взглянул на страницы.

– Я исправлял их во сне!

– Чтобы вы так думали, папа делал эти пометки вашим почерком и клал книгу возле вашей кровати. Говорил, что иначе вы не стали бы слушать его советы! И он был прав.

Пак, обрушившийся на волшебника с яростью разгневанной тени, тоже был прав. Если бы не отец Фэй, замок давно пришел бы в упадок. И за все свои труды он даже благодарности не удостоился – вот что несправедливо! С этикеток на флаконах улыбалось лицо волшебника Запада, а ведь ради создания этих эликсиров папа так часто жертвовал сном…

– В вас слишком много упрямства, – Фэй с трудом сдерживала злость, – и вы чересчур гордый! И помощи от вас сейчас, считай, нет!

Склонившись, призрак вгляделся в страницы:

– Я… я… Так это Торн усовершенствовал мои эликсиры?

– Да, – бросила Фэй, – а теперь, если вы не против, я усовершенствую этот последний.

Запад, похоже, был против, но промолчал. Он медленно осел на пол и превратился в серебристую лужицу, и, чтобы добраться до банки с сердцами, Фэй пришлось ее обходить. Теперь главное – добыть недостающие ингредиенты и проверить этот рецепт…

Оранжерея встретила Фэй сонным шорохом листьев. Поющие орхидеи раскрыли лепестки и выдали несколько нот.

– Тише! – попросила девочка. – Нельзя, чтоб меня заметили!

Самая большая орхидея, фиолетовая с густым баритоном, кивнула и спрятала цветок в зеленые листья. Фэй впитывала окружающую тишину. Она множество раз бывала в оранжерее, однако ночью ее накрывало здесь удивительное ощущение. Фэй словно проваливалась в сон, но такой, где в листве прячутся чудовища. Глядя на джунгли, Фэй вспомнила книгу «Духи Эпохи теней» с ее жутковатыми иллюстрациями.

Хотя сейчас в темноте оранжереи она никаких красных глаз не увидела, Фэй не успокоилась. Она вспомнила, что дух крысы захватил тело волшебника Запада и теперь пытается завладеть Селурдуром. А может, даже целым Солумом.

Фэй пыталась унять дрожь.

Нечего здесь бояться, в этой оранжерее. Хотя нет, это неправда. Здесь есть и пауки размером с тарелку, и растения, умеющие превращать человека в мумию, и много чего еще. Без сумки тут не обойтись, вот только сумка у Фэй была почти пустой – ждала, когда ее наполнят корнями нарциссов и забудками. Еще Фэй захватила с собой ведро для груш, и теперь, когда Фэй пробиралась все глубже в заросли, оно терлось о ее ногу.

Побыть в одиночестве – это хорошо.

Когда недолго.

Однако здесь, где ее не отвлекало звяканье посуды и щелчки фотоаппарата, Фэй одолевали мысли. В памяти всплыло все, что она пережила за последние недели. Ее новые кошачьи черты. Ночи без сна, проведенные в тревогах о Селурдуре. Попытки спасти замок. Идеи волшебника Запада, который жаждал произвести впечатление на журналистов. Мечта Иллиан о том, как завладеть короной. Отвратительный хохот Вэнса Грейвсворта. И жуткий блеск в глазах лже-Запада, когда тот решал судьбу королевства.

Неужели сказанное Паком – правда, и этот самозванец действительно способен ввергнуть Солум во вторую Эпоху теней? Вспоминая слова кота, оказавшегося не котом, Фэй леденела от ужаса, хоть и не понимала до конца, что они означают.

Она теперь вообще во всем сомневалась.

– Папа? – Она вгляделась в листву. – Если ты меня слышишь… Нам больше не нужна звездная соль. Нам надо, чтобы ты вернулся! Прямо сейчас. Селурдур в беде. Волшебник Запад умер, какой-то злой дух украл его тело, и я теперь кошка, как Пак. И я не знаю, что делать! И даже забыла, где растут забудки.

Вот почему их так трудно найти! Будь папа рядом, наверняка рассмеялся бы.

Только его рядом было, он ее не услышал и на помощь, конечно, не придет.

Фэй поставила ведро на землю и расплакалась. Даже слезы эти не пригодятся. Если б она захватила запасной флакон, то собрала бы их и спрятала в аптечку, на будущее, но представив, что надо будет еще что-то делать, только сильнее разрыдалась.

Она устала.

Очень устала.

Фэй плакала, пока слезы не кончились. В голове стучало, платье вымокло от слез, а тело казалось выжатым, словно Ренина кухонная тряпка. Девочка посмотрела на собственное отражение в темно-синем стекле оранжереи, и внезапно картинка дрогнула. Сперва Фэй решила, что это из-за слез, но потом поняла, что оранжерея движется. Селурдур услышал ее. Окна сдвинулись, и впереди Фэй увидела дерево партемспе с красными листьями, готовыми указать ей путь к нужным ингредиентам.

– Спасибо, – и она шмыгнула носом.

Сперва лист партемспе привел ее к грушевому дереву. Правда, оно не цвело, но после того, как ему наобещали удобрений, дерево нехотя согласилось вырастить несколько плодов, правда, лишь на самых верхних ветвях, на одном уровне с часовой башней Селурдура. В любое другое время Фэй попросила бы замок вырастить лестницу, но сейчас важнее всего было сохранить фундамент и лишний раз не перегружать Селурдур своими просьбами.

Фэй полезла вверх, однако на полпути выронила ведро, и к глазам вновь подступили слезы. Ведро грохнулось на пол, покатилось и остановилось возле чьих-то босых ног.

– Тебе помочь? – послышалось снизу.

Слезы застряли у Фэй в горле.

Это не папа. Это самозванец. Стоя возле дерева, он поднял ведро и серьезно посмотрел на Фэй.

– Помочь?.. – хрипло переспросила Фэй.

Она поняла, что ошиблась, когда дух взлетел над землей. И правда, уж слишком он серебристый и воздушный, слишком прозрачный. Он поравнялся с соседней веткой и протянул Фэй ведро. Фэй всмотрелась в волшебника, пытаясь понять, что это все означает. Волшебник Запад – настоящий Запад – пришел ей помочь.

– Вы очень отзывчивы, сэр…

– Видишь! – воскликнул он, когда Фэй взяла ведро. – Ты ошиблась!

– Когда?

– Когда сказала, что от меня нет помощи. Вот я и пришел тебе… помочь, – последнее слово он произнес так, словно оно часть какого-то заклинания. – Это как-то… странно.

Фэй согласилась. Сквозь почти высохшие слезы она наблюдала, как волшебник Запад, поднявшись еще выше, рвет с верхних веток груши. Он даже закатал рукава своей призрачной пижамы. Груши посыпались вниз, и на земле их оказалось больше, чем в ведре.

Плюх! Плюх! Бум!

– Быть мертвым – это мне не нравится, – заявил Запад.

Фэй пришлось отскочить в сторону, чтобы не испачкаться грушевым соком. Плюх!

– Думаю, это мало кому нравится.

– Я был уверен, что уж сейчас-то кто-нибудь наверняка разоблачит самозванца, но только что видел в окно столовой, как он смеется и любезничает с королем Максимиллианом. Такие веселые… А я ощутил себя… невидимкой.

– Вы и есть невидимка. Почти.

Смех призрака эхом разнесся по стеклянной оранжерее и утонул в крупных зеленых листьях. Правда, звучал он грустновато, как будто волшебник Запад того и гляди заплачет, и слезы его закапают на землю, поливая разбитые груши.

– Вы не единственный, кто это ощущает, – сказала Фэй.

– Не единственный?

– Как меня зовут?

– Э-хм… – груши перестали падать. – Гарднер.

Фэй знала, что если бы не папа, то Запад ее и не запомнил бы.

– Как меня зовут? Какого цвета у меня были глаза до того, как вы сделали их желтыми? В каком году я родилась?

Фэй. Карие. 2200-й первой Эпохи теней. Она знала, что ответов не услышит. Но и груши больше не падали.

– Вы когда-нибудь задумывалась, что, возможно, люди вас не запоминают, потому что вы сами не обращаете на них внимания? Сами вы все время сидите в замке и к себе никого не приглашаете. В Солуме вас знают разве что по этикеткам на эликсирах.

Волшебник Запад спустился ниже и приземлился на ветку рядом с Фэй. Он совсем утратил сходство с портретом на этикетках – на них его изображали в остроконечной шляпе, с задорным блеском в глазах. Теперь же глаза у него потухли, и в них поселилась печаль.

– А ты знаешь мое имя? – спросил он.

– Запад, – но ответив, Фэй поняла, что ошибается. Волшебник Запад – это титул. – Вообще-то… нет, сэр. Не знаю.

Призрак рядом с ней грустно вздохнул.

– Вот и я уже забыл. Люди перестают его использовать, как только ты становишься волшебником Западом. Они кланяются, преклоняются перед тобой и чеканят твое лицо на монетах, но никогда не смотрят на тебя так же, как прежде. Тебя больше не приглашают на чашку чая ради самого чая. Все крутится вокруг магии. «Ах, завистливая ведьма превратила моего мужа в свинью, ты сможешь его расколдовать?» Все вечно хотят от тебя чего-то, но сам ты им не нужен.

Фэй притихла. Ей и в голову не приходило, что волшебник Запад чувствует ровно то же, что и она, – одиночество и тоску. И вся эта вычурность в одежде – оттого, что он ощущал себя невидимкой. Даже раньше, когда еще не стал призраком.

– Сначала я пытался помочь всем. Правда. Хотел, чтобы все жители западного Солума были счастливы, чтобы они видели во мне человека, способного решить все их проблемы. Но, к сожалению, проблем у них столько, что не сосчитать! Гибель урожая, единорожья оспа, морщины вокруг глаз и прочее, и прочее… Исполняя просьбы, я каждую неделю летал между побережьем и столицей. Примерно через столетие я решил взять отпуск и остался в Селурдуре. Я спал в своей собственной постели! Я гулял по саду и нюхал цветы. А потом я просто… не вернулся. Наверное, я так гордился своими эликсирами, потому что, как мне казалось, нашел наилучший выход – помогал людям на расстоянии. Я не выходил из замка и даже пижаму не переодевал, а все, что они видели, это волшебного спасителя на флаконах с эликсиром или чародея, разодетого в пчелиное пальто, который устраивает праздник по случаю выпуска нового снадобья, – он вздохнул. – Этот образ можно поддерживать, только если… тратишь на него все время и силы. Думаю, именно поэтому я и не замечал, как твой отец мне помогает. Торн – настоящий зельевар. И по-настоящему помогает другим.

Ветка, на которой они сидели, медленно согнулась. Запад снова вздохнул.

– Пак прав. Я нелепый эгоист. И все, что я делал, это играл в переодевания. Пробыв столько волшебником Западом, я зря потратил время. Впустую потратил собственную жизнь.

Чтобы не соскользнуть, Фэй вцепилась в ветку. Ведро она ухватила хвостом. В воздухе пахло магией – от этого запаха, металлического и резкого, дерево даже листья сбросило. Запад, похоже, не замечал ни того, что заколдовывает грушу, ни того, что сам при этом бледнеет. Края его пижамы совсем расплылись. Казалось, чихни призрак посильнее – и навсегда исчезнет.

– Знаете, – осторожно проговорила Фэй, – было бы жаль потратить впустую и загробную жизнь. Вы все еще волшебник Запад, и если Пак прав, то жителям Солума сейчас вы намного нужнее, чем прежде.

Дерево выпрямилось.

Волшебник Запад приободрился, и плотности рук ему хватило, чтобы забрать у Фэй ведро.

– Груш надо больше.

Волшебник кивнул и взлетел наверх, к оставшимся плодам. Надо же, как удобно – Фэй пожалела, что проклятье волшебника не наделило ее крыльями. Впрочем, хвост тоже помогал ей залезать выше.

– Волшебник Запад?

– Да?

– А перед тем, как прийти сюда, вы случайно не отхлебнули глоточек пробного зелья?

– Вообще-то выглядят они все довольно неаппетитно, – признался он, – а что?

Фэй заподозрила, что, возможно, по какому-то счастливому стечению обстоятельств одно из странноватых зелий, составленных призраком, сработало. Волшебник Запад еще никогда так не откровенничал. И никогда не снисходил до помощи другим. Да, похоже на магию, но, возможно, здесь что-то посильнее магии…

– Думаю, насчет сердца я права, – сказала она, – вот вернемся и сразу проверим.