Мы оставляем Анжело отдыхать и выходим. За последний час нас словно накрыло гигантской волной, уничтожившей последние опоры, то немногое, в чем мы еще были уверены.

Наши отцы хранили свой большой секрет, а мы годами считали, что они живут скучной, даже однообразной жизнью. Дом номер десять по виа Каравита казался символом монотонности, там жили представители не самого богатого среднего класса, разрывающиеся между домом и работой с весьма скромной оплатой, за которую были благодарны.

— Эта Армида пыталась вернуть деньги твоему отцу, видимо, она приносила ему наличные, а он записывал в своей тетради. Думаю, Нана’ знал обо всем, учитывая его реакцию в магазине Дона Пеппе, — говорит Франческо.

— Конечно, он знал. Видимо, только мы были не в курсе всей этой истории. Мне надо с ним поговорить, он должен сказать, где ее найти…

— Лидия, лучше обратиться к первоисточнику.

— То есть?

— Я бы пошел к Винченцо. Думаю, он не только познакомил Армиду с твоим отцом. Как ты объяснишь то, что вчера ночью он выходил из магазинчика с его тетрадью? И почему он вообще предложил помочь с документами? Вероятно, пытался что-то скрыть.

Мне хочется плакать, становится холодно, хотя снаружи градусов тридцать. Франческо прав, но он не знает еще одну важную деталь истории. Он до сих пор не в курсе, что Винченцо с мамой были любовниками уже двадцать лет и что он тайком передавал ей деньги. И Франческо понятия не имеет, что Винченцо хочет купить магазин.

Мне так стыдно за них всех.

— Идем… точнее, я пойду. Я должна разобраться с этим одна.

— Нет, прошу тебя. Я пойду с тобой.

— Мне надо поговорить с ним с глазу на глаз.

— Хорошо, тогда я подожду тебя у дома.

— Не знаю, на сколько это затянется, Франческо. Мне столько всего надо прояснить…

— Я дождусь, и ты увидишь меня там, даже если уже наступит утро. А еще лучше держи телефон в кармане и звони мне по любому поводу, я сразу приду и выбью дверь в квартиру.

— Франческо, не делай глупостей, ты же официальное лицо. Еще не хватало, чтобы эта дурацкая история разрушила твою карьеру!

— Лидия, не беспокойся, с этим я сам разберусь.

Наверное, впервые в жизни фраза «Лидия, не беспокойся» для меня что-то значит.

Мы идем к дому Винченцо на пьяцца Карита. На кухне горит свет, я звоню в домофон, и он открывает, даже не спросив, кто это.

Сколько раз я приходила к нему поиграть, сколько времени проводила у него на Рождество или на Новый год, болтая, смотря телевизор или готовя припущенные томаты летом вместе с мамой и тетей Марией. Теперь я чувствую себя так, словно должна войти в дом мучителя папы и, соответственно, своего.

Поднимаюсь по старой лестнице из туфа и до его двери дохожу запыхавшись. Винченцо встречает меня с мрачным видом, будто того и ждал.

— Лидия… я бы сам пришел к тебе, чтобы прояснить то недоразумение, — произносит он, провожая меня в столовую.

— Недоразумение… какое из?

— Тем вечером, с твоей матерью. Не знаю, что ты увидела, но я хотел тебя успокоить. Я ее люблю как родную. Не пойми меня неправильно: между нами ничего нет… особенно потому, что я испытываю к Феличе уважение.

— А, так ты говоришь об уважении! Ты! Что ж, тогда кто такая Армида? И почему папа отдал ей те деньги? Ты хорошо ее знал, потому что ты сам их познакомил.

Винченцо бледнеет.

— Не знаю, о ком ты говоришь.

— Уверен? Она работала парикмахером, может, ты лучше помнишь ее брата, Лучано. Он играл в карты, был преступником, его часто видели на виа Каравита… Ты знал всех, и мне кажется очень странным, Винче’, что эти имена тебе ни о чем не говорят.

— Лидью’, кто тебе вбил в голову такую чушь?

— Те, кому я доверяю. Те, кому доверял папа.

— Ну да, ну да… он всем подряд доверял. И если его облапошили, Лидия, я-то тут при чем? Он всем на слово верил.

Меня охватывает такая ярость, которой я прежде не испытывала: он не имеет права так говорить о папе! Издеваться над его памятью, принимать его готовность помочь за слабость.

— Не смей! — Я делаю шаг вперед, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — А ты? Ты же был ему другом! Ты хоть что-то сделал, чтобы его не обманули? Ну, скажи, ты вообще думал ему помочь? Можешь только критиковать его сейчас, когда он уже мертв, да?

Не верится, что так разговариваю с ним, но мне нечего терять, и я не уйду отсюда, пока он не скажет, где искать эту Армиду. Если я докажу, что деньги забрала она, то смогу что-то сделать… подам на нее в суд за мошенничество, попрошу помощи у Франческо и так реабилитирую память папы. И потребую компенсацию, разумеется.

— Лидия, твой отец потерял голову из-за девицы. Я ему говорил. Но он не хотел ничего слушать. И поплатился за это, потому что она забрала у него деньги, чтобы покрыть долги брата.

— А зачем ты тем вечером пошел в магазин? Что тебе было нужно? И зачем ты взял тетрадь, что ты рассчитывал там найти?

— Да ну ты что, ничего. Просто хотел взять что-то на память.

— Винченцо, ты правда меня считаешь такой идиоткой? Из всех вещей в магазине ты решил забрать именно доказательство перевода денег этой Армиде Джиганте!

— Лидия, ты сошла с ума.

— Нет, я не сошла с ума, хотя ты был готов на все, чтобы выставить меня сумасшедшей. Ты имеешь какое-то отношение к этим деньгам? Говори!

— Ты спятила, и ты должна уйти, прямо сейчас. И больше никогда здесь не показывайся.

— Я никуда отсюда не уйду, пока ты не скажешь мне правду. Я знаю, что ты что-то скрываешь, вижу это по твоему лицу. Вы все лжете: если не скажешь ты, я снова спрошу Нана’, и, если вы продолжите свои грязные игры, я правда пойду в полицию! Они смогут восстановить все факты, и тогда посмотрим, имеешь ты к этому отношение или нет.

— Иди куда хочешь. У тебя ничего нет, Лидия, никакого туза в рукаве. Ты помешалась, Лидия. Доказательств у тебя ноль. Армида умерла два года назад, у нее не было ни гроша. А Лучано сейчас в клинике, с кучей лекарств. Карабинеры над тобой разве что посмеются. Иди-иди.

Мне хочется опрокинуть на него стол, выплеснуть бокалы красного вина прямо в лицо. Только сейчас я замечаю, что стол накрыт на двоих. Винченцо не один, и мне становится страшно. Нащупываю в кармане телефон.

— Винче’, доказательства есть у меня.

Из кухни появляется моя мать. Я не верю своим глазам: она пряталась там и все подслушала, не вмешиваясь, не защищая меня. Если бы не папа, ради которого я должна разобраться во всей этой истории, я бы прямо сейчас ушла и стерла из своей жизни их обоих.

— А тебе почем знать? Паола, я же сказал тебе не выходить. Ты не знаешь, о чем говоришь! Ты даже никогда не замечала эту Армиду, а теперь говоришь, что у тебя есть доказательства.

— Ты прав, про Армиду я не знала, но узнаю теперь, и самым отвратительным образом… А вот Лучано я помню — он постоянно заходил в табакерию. Винче’, вы играли в карты! И те его долги — это же тебе он был должен!

— Вы обе чокнутые. Уходите сейчас же, не хочу вас больше видеть! Да я на вас в суд подам! Убирайтесь! Вы просто сумасшедшие.

Мама подходит и берет меня за руку. Я так потрясена, что не вырываюсь. А потом она поворачивается к нему:

— Плохая идея, Винченцо. И ты сам это знаешь — у тебя же хорошая память. Каждый раз, когда мы украдкой встречались в той комнатке за твоим магазином — хотя бы это ты помнишь? — Лучано всегда приходил и стучался…

На лице Винченцо читается ужас. Его разоблачили.

И тут все кусочки пазла встают на свои места, и у истории наконец появляется смысл.

— Так как Лучано не сумел вернуть тебе долг, ты убедил Армиду выпросить эту сумму у папы, — сквозь зубы выдыхаю я. — Ты, по сути, заставил своего лучшего друга, который считал тебя братом, взять кредит в банке. Почему ты так поступил? Ты же знал, что у него не было таких денег и ему пришлось бы заложить магазин. Ты надеялся забрать и его, да? Ты хотел увидеть, как он лишается всего… а он не сдавался! — кричу я ему в лицо.

— Ты отвратителен, — добавляет мама. — Я не хочу тебя больше видеть, никогда. И ты даже послал к Феличе кредиторов! Хорошо, что он умер, ничего не узнав. Иначе умер бы от горя — и ты был бы его убийцей! Его, который отдал бы за тебя жизнь! Да что ты вообще об этом знаешь? Кусок дерьма, что ты знаешь об этом?

Винченцо хватает со стола нож и направляет ей в лицо.

— Неблагодарная, без меня ты бы умерла от голода!

— Лучше голодать, чем быть преступницей, как ты!

— Уходите, или я вас убью.

— Это еще не конец, мы подадим на тебя в суд… подонок.

— Я убью вас, мерзавки!