— Доброе утро, мама, я сварила кофе.

На часах восемь утра, а я уже выпила две чашки. Теперь ночами я не смыкаю глаз, а в те редкие моменты, когда все же засыпаю, не могу избавиться от кошмаров.

Мама садится за стол, и вид у нее озадаченный. Я достала льняную сервировочную салфетку, которую нашла в ящике случайно, пока искала пластиковые пакеты для магазина. На салфетку я поставила фарфоровое блюдце, вазочку с медом и хрустящие сухарики.

— Какое красивое платье, и все еще хорошо на тебе сидит, — говорит она, удивившись, что одежда, которой не меньше десяти лет, на меня по-прежнему налезает. Для нее «хорошо сидит» означает, что молния застегнулась и не пришлось задерживать дыхание. К счастью, в шкафу полно моих старых вещей — от маленького чемоданчика, что я взяла с собой в поездку, толку мало.

Я наливаю чашечку кофе почти до краев, ставлю перед ней и, раз уж такое дело, доливаю остатки себе.

— Я иду в магазин, постараюсь разобраться, что там к чему, — сообщаю я, садясь рядом.

Этой ночью мама проснулась и увидела, что у меня горит свет. Она поднялась, и мне пришлось рассказать ей о картине и последовавших осложнениях.

— Не завидую тебе, дочь моя… но ты не должна себя мучить. Ты сделала это с добрыми намерениями. И потом, знай, что ты вовсе не обязана заниматься магазином. Послушай меня хорошенько: продай его, и все. Если что-то останется, будет неожиданный плюс.

Она думает, что погасить нужно только кредит. Про долги перед банком и налоги по документам, которые я заперла на ключ в магазинчике, я ей не сказала. Во всяком случае, пока: пусть шторм утихнет.

— Мы это уже обсуждали: я посмотрю, сумею ли что-то наскрести, а потом буду решать. Признаться, сейчас у меня не очень получается мыслить здраво, и окончательный и тем более разумный выбор в таком состоянии я сделать не смогу.

— Я тебе говорила, если ты поступаешь так из-за меня, не беспокойся. — Она говорит со мной благосклонно, но высокомерно.

— Мама, прости, кажется, я чего-то не знаю? У тебя, случайно, не появился личный доход, благодаря которому ты не беспокоишься о будущем? Может, потом ты мне объяснишь, на что планируешь жить без денег? Или, скажем, ты выиграла в лотерею?

Она замолкает, но я вижу, что она совершенно спокойна. Странным образом спокойна. Возможно, то, что она вправе отказаться от наследства, дает ей ощущение безопасности. В отличие от меня.

— Магазин теперь только твой, у меня есть пенсия, — безмятежно заявляет она, отпивая кофе, и мне кажется, что она живет в другом мире.

— Ты про обычную социальную пенсию или ты где-то работала руководителем сорок лет, просто я не в курсе?

— Лидия, повторяю, тебе не надо волноваться. Я кое-что отложила. Еще раз: продай эту лавочку, выплати долги и думать о том забудь!

Поведение мамы меня отчасти ободряет, а с другой стороны, я боюсь, что через несколько месяцев, когда она не сможет заплатить по счетам, позвонит мне в слезах. Разговор прерывает сообщение: оно от Пьетро. Он пишет, что придет в магазин к одиннадцати с двумя агентами по недвижимости.

— Пока, мама, раньше начну, раньше закончу. — Я целую ее в щеку, беру сумку и выхожу.

Снаружи меня уже ждет Аличе. Она говорит по телефону и при виде меня быстро заканчивает разговор словами: «Пока, папочка!»

— Ты могла хотя бы передать дяде Джанни от меня привет!

— Но это был не папа. Я говорила с Грегорио, — сдерживая улыбку, отвечает она.

— Я не понимаю. Что ты имеешь в виду?.. Господи, Чиче, это то, о чем я думаю? — Еще не закончив фразу, я крепко обнимаю ее. Я очень рада за нее, так рада, пусть меня и охватывает глубокая печаль. Жизнь, которая вот-вот появится, и жизнь, которая только что оборвалась. Болезненная передача эстафеты от того, кто теряет родителя, тому, кто сам готовится им стать.

— Я хотела тебе сказать сразу, как узнала. Тем вечером у меня был тест в сумочке, и я даже Грегорио сообщить не успела. Вот почему я принесла суши, отпраздновать, — говорит она, пока еще мы стоим обнявшись.

— Но сырую рыбу при беременности есть нельзя, — отвечаю я, отстраняясь.

— Ну ты что, она была вся приготовлена, ты не заметила? С моей-то мнительностью!

— На меня тогда только-только рухнула вся тяжесть мира, думаешь, я могла заметить, что рыба не сырая? Прости, вернемся к более важным вещам: какой у тебя срок?

— Совсем маленький! Думаю, шесть, максимум восемь недель. Я даже высчитать ничего не сумела, у меня такой нерегулярный цикл. В тридцать девять лет я уже и не надеялась забеременеть.

А мне через два месяца стукнет сорок, и ее слова причиняют боль, как от удара.

— Когда я вернулась с Маврикия, столько всего произошло, что задержка меня удивила не больше обычного, — рассказывает она. — А потом я сделала тест — и вот так сюрприз! Я даже своим еще не рассказала.

— Чиче, ты не можешь помогать мне в магазине. Там надо передвигать мебель, освобождать пространство, наверняка выкинуть кучу всего придется. А тебе нужно отдыхать.

— Ты же шутишь, да? Я в жизни не чувствовала такую энергию! Кто вообще сказал, что во время беременности всегда хочется спать? — с сияющими глазами делится она. — И прошу тебя, не обращайся со мной как с больной, которой следует вынашивать, сидя или валяясь весь день на диване.

— Но ты уверена? Что Грегорио говорит?

— Он счастлив до ужаса и…

— Можно догадаться, еще бы было по-другому! Но я имела в виду, какие предосторожности надо принять.

— Он вернется завтра вечером, а послезавтра мы вместе пойдем к гинекологу. Анализы крови я сдала вчера, все в порядке, не беспокойся. Теперь надо все обустроить здесь.

Она берет меня за руку и крепко сжимает. Другой рукой я ищу ключи в сумке, пользуясь возможностью спрятать подступающие слезы, которые, надеюсь, не прольются дальше ресниц.

— Лидия? — шепчет она, словно пытается приглушить эйфорию, охватившую ее несколько минут назад.

— А? — дрожащим голосом откликаюсь я, притворившись, что не могу найти ключи, чтобы не смотреть на нее и не признавать, что чувствую себя так, будто столкнулась со штормом в открытом море, а ветер бьет мне в лицо.

— Ты не одна, — так же тихо, но твердо произносит она.

Хотелось бы мне, чтобы так было, но я действительно совсем одна.

Я ей ничего такого не говорю: это только мои мысли, — но меня охватывает невыразимая грусть. Из всех оттенков горя и печали, которые мне довелось испытать, этот, пожалуй, самый болезненный.

Наконец я достаю ключи и открываю дверь. Как я хочу вернуться назад, не пить тот кофе с Анжело, никогда не встретить Милу. Моя жизнь все равно была бы ужасной, но хотя бы без долгов.

Мы заходим в магазинчик, и солнечные лучи охватывают все неизвестно откуда привезенные папой безделушки. Свет падает на люстру из хрустальных капелек, оставленную на столе, и по помещению разлетаются радуги.

— Как чудесно! Комната как заколдованная! — восклицает Аличе.

Говорят, что усопшие проявляются вот так, среди цветов радуги. Это сестра Памела рассказала мне на уроках катехизиса, когда умерла моя бабушка по маминой линии и я плакала, скучая по ней и понимая, что больше ее не увижу. Я не поверила словам сестры Памелы, но сегодня мне хочется думать, что она была права.

— Господи, да это же «Венини»! — вопит кузина, словно нашла золотой самородок.

— И ты туда же? Сколько восторгов из-за вазы! В тебе, наверное, говорят гормоны. — Едва произнеся последнюю фразу, я тут же о ней жалею, но уже слишком поздно.

— Это лимитированная коллекция, ее больше не выпускают. Слушай, сколько она стоит? — Аличе, похоже, моих слов не услышала, и тем лучше. Иначе бы она только посочувствовала той, кто даже добрых слов найти не может.

— Понятия не имею, но, если тебе нравится, забирай, — искренне предлагаю я: буду рада, если ваза останется у нее.

— Я ни за что бы ее не приняла! Обычные вазы «Венини» и то стоят как почка, а уже эта так вообще! И потом, Лидия, не хочется тебе напоминать, но мы здесь затем, чтобы возместить убытки, а не заниматься благотворительностью. Так что максимум, на что я согласна, — это на скидку.

— Но там нет цены, — возражаю я. — Даже если бы я захотела ее продать, то за сколько?

— Прости, но как же работал дядя Феличе? Наверняка где-то есть блокнот с ценниками или список, — замечает она, крутя бесценную вазу в руках.

— Помню, у него была тетрадь, где он вел что-то вроде описи. Она должна лежать в одном из ящиков прилавка, на котором стоит касса, — говорю я и иду ее искать.

— Ну уж нет! Я первая положила глаз на это чудо! — раздается незнакомый голос от дверей.

— Мила, а ты человек слова! Спасибо, что зашла, — говорю я, пытаясь открыть ящик в поисках тетради. Тяну изо всех сил, но он не поддается, видимо, застрял.

— Я же могу войти, да? — Вопрос риторический, ведь она и так уже внутри. — Я ужасно счастлива, что ты решила так быстро открыться! Если не секрет, почему?

Если бы она знала, что это по ее вине я сейчас стою здесь, а не сижу в поезде до Триеста…

— Э-э, длинная история, — отвечаю я, пытаясь скрыть грусть и притом не выглядеть отстраненной.

— Как бы то ни было, ты поступила правильно. Таких лавочек, как эта, в городе просто больше не осталось.

Я иду к ней навстречу и тут замечаю, что Мила принесла с собой не только всякую фотографическую аппаратуру, достойную известного журналиста, но также изящную корзинку для пикника, из тех, что показывают в выпусках Elle Decor и Vogue France. Она протягивает ее мне: внутри бутылка со свежевыжатым апельсиновым соком, еще одна — с шампанским, а также трамеццини[45], завернутые в тонкую, почти прозрачную папиросную бумагу. Еще я вижу два бокала и тканевые салфетки в бело-голубую клетку. Настоящее клише, но мне нравится.

— Раз уж мы с тобой заключаем отличные сделки, я подумала, что будет хорошей идеей пофотографировать внутри. О том и хотела попросить. Я же рассказывала тебе о своей выставке, да? — Она прямо как бульдозер, но мне надо как-то ее притормозить, потому что ее энтузиазм пока что принес мне только неприятности.

— Спасибо, но сегодня… — пытаюсь я выкрутиться, но не успеваю.

— А потом сможем перекусить, смотри, сколько всего я заказала в «Локандине»!

Это самое шикарное место в Позиллипо, где чашечка кофе стоит даже дороже, чем в кафе на пьяцетта ди Капри[46]. Боюсь даже представить, сколько она заплатила за свою корзинку.

— Мне много времени не нужно. И с таким светом…

Аличе, которая прежде слушала наш разговор молча, подходит и представляется.

— Прости, Мила, это моя кузина, — говорю я, пытаясь исправить свою забывчивость.

— Вообще-то, мы как раз собирались привести магазинчик в порядок, сегодня первый день после перерыва, и мы несколько спешим. Ты, конечно же, поймешь нас, — вмешивается Аличе, выручая меня из непростой ситуации. Тут я как папа, не могу сказать «нет». Мне это кажется ужасным, или же дело просто в слабохарактерности.

— В таком случае я заглянула вовремя. Какая удача! Фотографии должны выглядеть естественно, передавать состояние мест без каких-либо внешних вмешательств. Умоляю вас, это пространство слишком прекрасно!

— Дорогая, но мы и правда не можем, в одиннадцать у нас встреча, — продолжаю я, набравшись сил от поддержки Аличе.

— Окей, окей, я поняла, для вас это работа. Правильно. Итак… скажем, за два часа аренды помещения тысячи евро хватит? — настаивает Мила, и я не знаю, что кажется более невероятным: ее упорство или легкость, с которой она готова расстаться с деньгами. Такие люди — моя полная противоположность, и я ими восхищаюсь. Я решаю сдаться еще и потому, что уже начинаю понимать — отказать ей не так-то просто.

— Ох, да брось. Никакой аренды, ты же даже шампанское принесла! Магазин в твоем распоряжении, но максимум на пару часов. — Я с облегчением выдыхаю, потому что можно больше не спорить, хотя Аличе и бросает на меня укоризненный взгляд. Она наверняка думает, что я умру под толщей долгов — и что мне это поделом, ведь в финансовых вопросах я полный профан. Больше того, когда мне деньги предлагают, я сама отказываюсь.

— Боже мой, я знала, что ты чудо! Я поняла это с первого взгляда! Спасибо, Синеглазка!

Сердце екает от прозвища, которым называл меня папа. «Что не так, Синеглазка?» — спрашивал он, когда видел, что я грущу.

Мне все острее кажется, что он действительно прячется где-то здесь, в радужных отблесках и своих картинах.

— Потом, конечно же, я подарю тебе снимки, какие выберешь. — Мила уже сняла крышку с объектива фотоаппарата и примеряется, делая пробные кадры.

— Ну, еще не хватало, чтобы Лидии пришлось за них платить! — с досадой замечает Чиче, но я знаю, что ей просто не нравится, когда люди, по ее мнению, пытаются воспользоваться моей уступчивостью. — Мила, скажу больше — если ты согласишься, мы могли бы продавать их в магазине. Лидия, что думаешь?

К счастью, у Аличе деловая хватка точно есть. Наверняка унаследовала от тети Пуччи, в этом нет сомнений.

— Девочки, если хотите, можем и здесь маленькую выставку устроить. Выберем тему, дату и все организуем. — Мила активно выражает готовность быть полезной — даже слишком, учитывая, что видимся мы всего второй раз в жизни.

— Мне кажется, идея отличная, надо подумать, как все сделать. Как только разберемся, как подготовить магазинчик к работе, проведем торжественное открытие, чтобы привлечь новых клиентов, и… — Аличе отвечает ей уже более благосклонно, похоже, оценив ее энтузиазм. Можно сказать, лед разбит.

— Хорошо, но я вам помогу! Пригласим журналистов, у меня есть список адресов, отправим приглашения, а потом позовем блогеров и инфлюенсеров, а потом… — не уступает ей Мила.

— Простите, э-эй! Я тоже здесь, ау! — вмешиваюсь я. Эта парочка способна на все.

— Лидия, нам как раз нужна новая энергия! Разве ты сама не говорила, что хочешь перетасовать карты? И что надо поменять правила игры, если хочешь выиграть? — укоряет меня Аличе.

— Да, но… в одиннадцать придет Пьетро с агентами по недвижимости.

— Именно. Знаешь, как популярен будет магазин, если там провести выставку известнейшего фотографа!

В ней точно говорят гормоны. Не знаю, как я выдержу это. Еще и целых девять месяцев!

— Спасибо, Аличе, пока не известнейшего, но, скажем так, известного в определенном кругу. Сейчас я выставляюсь в Лос-Анджелесе и Милане, в Галерее Мауро Крочиани.

— Ничего себе! Видишь, Лидия, что я тебе говорила? Да, я изучала историю искусств, но у меня просто врожденное чутье на художников! — ликует Аличе, она совершенно довольна. — Хорошо, что клиенты увидят всю нашу активность. И прости, пусть дядя Феличе покоится с миром, но навести тут шик и блеск не помешает — и этим займемся мы.

— Оке-е-ей, — соглашаюсь я, пытаясь не обращать внимания на подступающую головную боль. — Мила, куда нам отойти, чтобы тебе не мешать?

— Я начну фотографировать здесь. Вы пока можете подождать в зале с картинами? Потом я и там поснимаю…

— Хорошо, мы уже идем. Позовешь нас тогда?

— Только ничего не трогайте, умоляю! Там еще должно чувствоваться присутствие художника! — громко просит она, выбирая лучший ракурс.

Мы с Аличе уходим в подсобную комнату и даже боимся подвинуть себе стулья.

— Черт побери, а дядя Феличе был хорош, — выдает Аличе. — Слушай, почему бы нам и в самом деле сразу не организовать выставку фотографий и картин? Сделаем каталог, поставим цены на те, что находятся здесь, а потом заберем еще и те, что хранятся у вас дома. Что скажешь?

— Понятия не имею. Даже не представляю, с чего начать. Хочешь знать, что меня пугает больше всего?

Она смотрит на меня с вызовом, будто говоря: «В этом месте ничто не должно нас пугать!»

— Шкафы! Я боюсь, что на нас набросятся тучи моли! — отвечаю я, пытаясь пересилить себя. За пятнадцать минут меня кидает из оптимизма в непроглядную темноту.

— Хочешь сказать, там есть винтажная одежда? Лидия, дай мне посмотреть! Если там платья как «Венини», нам придется поработать!

— Ты уверена? Разве там не бесполезные тряпки?

— Если не посмотрим, никогда не узнаем!

— Чиче, прости. Наверное, я говорю ерунду, но зачем кому-то старая одежда, когда можно купить новую, модную, да еще и недорогую?

— Вопрос закономерный, но ты там у себя на севере немного выпала из реальности! Именно потому, что одежда недорогая, она и не нужна. Теперь популярны «прежде любимые вещи», такая концепция.

— Это как?

— Подержанная одежда уже не ненужное старье, а нечто ценное, что заслуживает новой жизни. И потом, есть еще социальная и экологическая ответственность.

— Как же я отстала от жизни. Поможешь?

— Конечно! Давай, откроем эти пресловутые шкафы, пока Энни Лейбовиц фотографирует.

Я не могу удержаться от смеха. Несмотря ни на что, благодаря Аличе я чувствую себя не такой уж неудачницей.

— Ее я знаю, — перебиваю я с довольным видом. — Я же не просто так учительница. Водила своих ребят на ее выставку.

— О-ля-ля! Никак не ожидала от профессора Гамбарделла такого современного подхода. — Она тоже смеется, и мы вместе подходим к самому большому шкафу.

Проклятье, он закрыт.

— А теперь что будем делать? — спрашиваю я.

— Ключ наверняка где-то здесь. Пойдем посмотрим в ящичке под кассой, попробуем еще раз его открыть, может, и тетрадку с ценами найдем.

Возвращаемся туда. Мила с фотоаппаратом, она очень сосредоточенна, и мне от этого становится приятно. Искусство словно лечит раны.

Она улыбается:

— Здесь я закончила. Можно сказать, с первого дубля! Все просто великолепно. Пройду дальше?

Киваю и снова пытаюсь открыть ящик, дергая изо всех сил. Наконец замок поддается. Внутри лежит не одна, а целые две связки ключей. Подписей к ним нет, поэтому придется проверить все.

— Добрый день, дамы, к вам можно? Мы пришли чуть-чуть пораньше.

В магазинчик входит Пьетро вместе с двумя мужчинами. Одет он безупречно, и его дизайнерская рубашка идеально накрахмалена, несмотря на жару. Остальные двое в синих костюмах, у каждого на пиджаке значок с логотипом агентства недвижимости.

Неслыханная наглость, но, возможно, они хороши в своем деле и действительно найдут мне шейха, который купит магазинчик за миллион евро. После целой полосы неприятностей должно же произойти что-то хорошее, нет? Хотя бы по закону вселенского равновесия.

— Добрый день, я партнер владелицы магазина, — представляется Аличе, — и сегодня утром у нас чрезвычайно важная съемка. Но, пожалуйста, проходите.

— Я Пальмьери Алессандро, а это мой коллега, Де Чикко Паскуале. Премного польщен нашим знакомством.

Мы едва можем удержаться и не расхохотаться им в лицо от такой напыщенности. Даже Пьетро озадачен.

— Не беспокойтесь, синьорина, много времени мы у вас не отнимем. Мы уже много лет занимаемся этим делом. Только хотели узнать, есть ли здесь вытяжка…

— Зачем, простите? — спрашиваю я, выдавая свою неосведомленность.

— Потому что сейчас на рынке требуется именно это — коммерческие помещения для новых пиццерий или панинотек. Они пользуются спросом.

Мне становится нехорошо. Разрушить годы истории и традиций, вот так, за один миг.

— Я даже не знаю…

— Да, вытяжка здесь есть.

Вот еще один голос, который я бы узнала из тысячи.

— Дядя Винче’! — При виде его мне становится немного легче. Он знает это место как свои пять пальцев. Всю жизнь он пил кофе у своего лучшего друга, расхваливая его всем, кто бы ни зашел в его табакерию. За годы он отправил сюда кучу клиентов и постоянно настаивал, чтобы папа изменил вывеску с «Лавка Каравита» на «Кафе Неаполь». Сколько раз он и правда едва не терял потенциальных покупателей, которые благодаря сарафанному радио приходили на виа Каравита, а потом не могли найти его магазинчик. Папа всегда пожимал плечами, отвечая: «Да-да, посмотрим» — и, конечно же, оставлял все как есть.

Возможно, дядя Винченцо давал ему и много других советов, как поправить дела, хотя и знал, что его друг никогда им не последует.

В отличие от папы, он осторожен и предусмотрителен. Он сумел позаботиться о себе. Мама сказала, что он стал зарабатывать очень много, передав управление табакерией другим людям.

Винченцо давно заключил надежный контракт — сейчас такие уже никто бы не стал подписывать, зато он обеспечивает ему безбедную старость.

— Отличные новости. Тогда сделаем так: вы нам позвоните, мы проведем оценку, и если вы заинтересуетесь, то подпишете согласие, что будете действовать строго через нас. Мы работаем только на таких условиях.

— Конечно, разумеется, — отвечает Пьетро, будто всю жизнь занимался исключительно сделками по недвижимости. — А как насчет вашей ставки?

— Сь’ор, мы берем три процента.

— Без учета НДС, я так полагаю? — продолжает Пьетро.

— Об этом договоримся, — отмахиваются они, подмигивая с завидной безмятежностью. Одновременно вытаскивают две визитки и протягивают Пьетро.

— Позвоним по вашему номеру, да, сь’ор?

— Да, я помогаю владелице, — отвечает Пьетро, улыбнувшись мне.

Я улыбаюсь в ответ.

— Можете позвонить напрямую ей, — вмешивается Аличе. — Она всегда здесь. Вот ее номер.

Моя кузина и не собирается скрывать, что считает Пьетро идиотом.

— Ну конечно, все решает Лидия, — сухо отвечает Пьетро. — Оставим вас, вижу, вы очень заняты.

Утро постепенно улучшается, и все оказывается не так плохо, как я думала.

— Дядя Винченцо, приготовить тебе кофе?

— Спасибо, Лидия, в другой раз. Я в порядке. Просто зашел поздороваться и сказать, что я здесь, если понадоблюсь. Но послушай меня, не связывайся с этими стервятниками! — Он обнимает меня, похлопывает по плечу и уходит.

Через несколько минут приходит сообщение от Пьетро:

«Да, эти двое из агентства представляться не умеют, но, думаю, дело свое знают. Пытаюсь понять расценки. Вечером поужинаем».

Убираю телефон в карман и уже чувствую, что гора упала с плеч. Благодаря ему, Аличе и дяде Винченцо я наконец чувствую себя не такой одинокой.

— Вот и все, я закончила! — Мила появляется в зале в самый подходящий момент. — Девочки, не знаю, какие у вас были планы на выставку моих фотографий и какой у вас график работы, но возможно ли сначала организовать небольшую экскурсию, посмотреть только работы синьора Феличе? Мне сейчас написала мама, сказала, что пообещала подругам привести их в «Кафе Неаполь». На празднике они все влюбились в картину, которую мы подарили папе, и с тех пор ее донимают.

— Ну, мы не против, даже наоборот. — Чиче смотрит на меня, умоляя ничего не ляпнуть.

— Да-да… наверное, не прямо сразу… — не очень уверенно отвечаю я.

— Но я бы посоветовала не откладывать надолго. Могу собрать группу состоятельных пожилых дам уже к концу следующей недели, до того, как они все разъедутся на лето по своим виллам на берегу моря, между Сорренто и Капри.

— На мой взгляд, отличная идея, назови нам дату, и мы все подготовим.

В этот раз Аличе на меня не смотрит, чтобы не видеть моего озадаченного лица.

— Времени мало, я бы с удовольствием вам помогла. Почему бы нам не обсудить все за обедом? Я отвезу вас в прекрасное местечко, что скажете?

— Но у нас уже есть трамеццини! — отвечаю я.

— Они три дня в холодильнике могут лежать. Парой сэндвичей тут не обойдешься!

— Это трамеццини с лососем и икрой из самого модного места в Неаполе, а ты называешь их парой сэндвичей? — не удерживаюсь от уточнения я.

— Хорошо, большое спасибо, — воодушевленно соглашается Аличе. — Так ты нам расскажешь о себе…

— О нет, черт побери! — восклицает Мила, взглянув на телефон.

— Что такое?

— Мама… она только что напомнила мне, что мы договорились пообедать вместе. А я совсем забыла. Если я сейчас ее брошу — и это после того, как она отказалась от игры в карты с подругами, — она меня убьет! И к тому же она за мной уже едет.

— Понимаю. Ну, ничего страшного, — говорит Аличе.

— Но мы обязательно пообедаем вместе, обещаю! А про встречу с подругами мамы я сразу же ее спрошу, и тогда выберем точную дату.

Мы провожаем Милу до двери и видим черную «Ауди», припаркованную на виа Каравита. За рулем сидит красивая женщина в круглых солнцезащитных очках. Я ее уже где-то видела, но не могу вспомнить где. Увидев нас, она выходит из машины. Она выглядит очень элегантно в шелковой блузке цвета пыльной розы и с ниткой жемчуга на шее.

И вдруг у меня возникает дежавю — даже два. Это та самая женщина, которая сидела рядом с тетей Пуччи в больнице в день смерти папы, а потом я видела ее, когда она спешила по виа Рома во время похоронной процессии. Какое невероятное совпадение.

Мила идет ей навстречу и обнимает ее. А потом поворачивается к нам и машет, приглашая подойти.

— Девочки, познакомьтесь, это моя мама, Антония.